Нет, господа коммунисты, не с того конца вы взялись за переустройство мира, не с того, он, Йозеф Геббельс, заявляет вам это самым категорическим образом! Быть господином, повелителем, обладателем — вот главная побудительная пружина всей жизни человека. На эту его, человека, слабость и ставят национал-социалисты. Ставка их, вне всякого сомнения, беспроигрышная.
Возвращая начальнику штаба сухопутных сил утвержденную директиву, фюрер, хорошо помнится, обвел присутствовавших повеселевшими глазами: «Аттила не подписывал никаких бумаг, у него не было танков и самолетов, но он объединил германские племена и подчинил себе ту самую территорию, о которой идет речь в «плане Барбаросса», — от Рейна до Волги. Я совершу величайший акт справедливости, возвратив эти земли Великой Германии. Мы со спокойной совестью можем повторить слова императора Фердинанда, сказанные четыреста лет назад: «Пусть погибнет мир, но свершится правосудие…» Поздравляю вас, друзья!..»
Трудно, порой почти невозможно угадать замыслы фюрера, но в конечном счете он всегда непреклонно последователен. Геббельс снял с полки «Майн кампф», раскрыл на закладке:
«Мы, национал-социалисты, сознательно отворачиваемся от направления внешней политики довоенного периода. Мы начинаем там, где мы остановились шесть столетий тому назад. Мы покончили с вечным германским устремлением на юг и запад Европы и устремляем свой взор в сторону земель на востоке…»
Когда эти слова были написаны, когда впервые прочитал их он, Геббельс?! Очень давно! А фюрер им до конца верен.
— Да, именно так! — вслух сказал Геббельс и поставил книгу на место, задержал взгляд на корешке другой, добавил: — В этом отношении нетитулованный Йозеф из Рейдта давно превзошел вас, барон Шенгаузен-Бисмарк, хотя вы, как говорят, были величайшим изобретателем блефов!..
И вот в то время, когда униженная Германия становится по-настоящему Великой Германией, когда перед ней склоняются государства и континенты, когда все национал-социалистское находит широчайшую поддержку в немецком народе, в это время какой-то негодяй пишет пакостные стишки.
Геббельс вынул из папки фотокопию с рукописного оригинала стиха, снова прочитал, как читал уже не раз, в одной руке держа лист, а другой упираясь в бедро. И тонкая кожа лица побледнела до прозрачности.
Посмотрел в окно. Снег перестал идти, солнце растолкало тучи и ослепляюще зажгло белизну площади Вильгельма, не тронутую пока ни единым следом. Вновь пробежал глазами стишок. Неожиданно для себя обнаружил, что в стихотворении нет ни одного восклицательного знака.
— Ничтожный пигмей! — Геббельс бросил лист на стол. — Ты действительно «доуцелел». Как Кете Кольвиц. Или Ремарк. Или Манны. Если ты еще не за границей, то ты пожалеешь, что на свет родился… И придет время, не укроетесь, предатели, и за границей. Это я вам обещаю!..
Геббельс сунул пальцы за борт френча и медленно, бесшумно прошел к окну. Он словно бы крался к нему, словно бы ожидал увидеть из него тех, «доуцелевших», кто еще должен был пожалеть о своем появлении на сем белом свете.
На площади Вильгельма, сминая снежную белизну, промаршировала рота солдат. В красивом четком ритме высоко, «до аппендикса», поднимались ноги в сапогах. Даже из окна видно было, как среди прилипшего к подошвам снега рядками поблескивали головки кованых гвоздей. В ритмичном покачивании вспыхивали над касками жала широких штыков. Правый кулак каждого солдата крепко стискивал жесткий ремень винтовки. Впереди роты шагал маленький худой офицер в фуражке с необыкновенно высокой тульей. Глядя на него, Геббельс невольно усмехнулся: «Хочешь казаться выше, дорогой обер-лейтенант?» Ему вспомнилось, что и сам он когда-то носил необычайно высокий цилиндр, чтобы не выглядеть коротышкой с таким, скажем, верзилой, как Герман Геринг.