Кребс встал, прошелся по комнате. Сел. Исподлобья, ненавидяще взглянул на Макса, и тот тяжело, как уморенный конь, переступил с ноги на ногу.
— Смирно, гауптман! Как стоите перед старшим офицером?! Вот так! Можно подумать, что мундир немецкой армии вас ни к чему не обязывает.
Это уже был другой Кребс: ни мягкой улыбки, ни растянутых губ, ни вкрадчивых слов. Сидел в кресле Кребс, тот, перед каким дрожали, наверно, не только арестованные, но и соратники по ремеслу. Это был Кребс из красного дома на Принц-Альбрехтштрассе, 8, мимо которого добрые люди проходили крестясь и шепча молитву. Уставившись на Макса белесыми, как перламутровые пуговицы, глазами, он отсекал каждое слово взмахом руки. Теперь движения руки не были столь легки, изящны, как вначале. Сейчас это была белая длиннопалая рука, жестко, неумолимо стиснутая в кулак, точно сжимала горло врага.
Кребс поднялся и подошел вплотную к жене.
— У вас все было с ним? Все?!
Она отвернула от него лицо и поморщилась. Так отворачиваются и морщатся от запаха несвежего мяса. Он схватил ее за подбородок, повернул к себе.
— Все?!
Она молчала, по-прежнему глядя выше его фуражки. Презрение и гадливость были в ее взгляде. И он выцедил:
— Meretrix…[11]
— Господин оберштурмбаннфюрер… обязательно ли это?..
Кребс крутнулся на подковках к Максу:
— Ах, вы еще живы, Рихтер? Вы еще живы? Может, вы скажете? Было?! Было?! Было?! — как гвозди вколачивал. — Да?! Да?!
Наверно, не более десяти секунд длилось молчание Макса, скованного взглядом эсэсовца. Победил инстинкт самосохранения, победил обыкновенный животный страх, вытеснивший в художнике все мысли. Победила древнегерманская закваска натуры, обязывающая или повелевать, или четко исполнять повеления той натуры, для которой нет нюансов, нет середины.
Макс инстинктивно подтянулся, прижал к ребрам локти:
— Так точно, было!
Эмма вздрогнула, как от пощечины, на мгновение взглянула на Макса и опять застыла в молчании, уставившись в пространство перед собой. Раздавленный, униженный, гадкий самому себе за предательство, за элементарную непорядочность, Макс глядел на Эмму и мысленно обращал к ней когда-то вычитанную строчку из Шиллера: «Великий дух всегда страдает молча…» «Господи, как велика эта женщина духом, какое я по сравнению с ней ничтожество!»
— Макс! Почему это у тебя дверь не только не заперта, но и не прикрыта даже?! Макс, дорогой, метрики найдены, все в порядке!..
В комнату ворвалась раскрасневшаяся на вечернем прохладном воздухе, счастливая Хельга. Увидев немую сцену, замороженные лица троих, она испуганным шепотом сказала «Добрый вечер», и весенний свет ее глаз под короткой голубой вуалеткой погас. Кребс, делая улыбку, кивнул ей на стул:
— Садитесь, пожалуйста!.. К вам по расписанию приходят поклонницы, Рихтер? Простите, я хотел сказать — натурщицы…
— Господин оберштурмбаннфюрер! — выпрямился Макс, решившись наконец защищать собственное достоинство и достоинство женщин. — Вы не смеете так!
— О-о! Сидите, гауптман! Вот так!..
— Макс, что здесь происходит? — Хельга перебрасывала вопросительный, недоумевающий взгляд с Макса на Эмму, с Эммы на эсэсовца.
— Простите, фрейлейн, кем вы доводитесь господину художнику? — Кребс несколько оживился. Казалось, он мог оживать только тогда, когда выпытывал, допрашивал, видимо, это доставляло ему удовольствие. — Жена, сестра, любовница?
— Не разговаривайте со мной таким тоном, господин офицер! Так вы можете говорить с какой-нибудь уличной девкой. — Даже Макс удивленно взглянул на Хельгу: какой звенящий голос, какой негодующий взор! Такой Хельги он не знал. А она требовала: — Объясните же в конце концов, что здесь происходит?!
— Кем вы доводитесь господину Рихтеру? Спрашивать здесь буду только я, фрейлейн! — отчеканил каждое слово Кребс.
— Я невеста Макса! — И в ее голосе было столько горделивого достоинства, что Макс позавидовал ей, а Кребс поощрительно улыбнулся. — Через три дня мы узаконим наш брак…
— А вы достаточно хорошо знаете своего жениха, фрейлейн? — на губах Кребса, подвижных, тонких, расцветала знакомая Максу иезуитская улыбка.
— Мы с ним уже более года знакомы…
— Вы знакомы, а эта женщина, — легкий кивок в сторону Эммы, — эта женщина…
Эмма оторвалась от платяного шкафа и быстро пошла к вешалке. Кребс проводил ее насмешливым взглядом.
— У подъезда машина, Эмма. Подождешь меня в ней…
Надев пальто и шляпку, Эмма посмотрела на всех и шагнула за порог. Максу показалось, что глаза ее были пусты и темны, как окна ограбленного дома. Такими глазами смотрит только тот, для кого потеряно все.