Её глаза округлились. — «Ты не можешь сказать нет».
— Я не ответил нет. Но сказал им, что перезвоню, если ты будешь против.
Она заплакала, закрывая лицо раскрытыми ладонями. — «Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Боже мой, я возвращаюсь в Нью-Йорк».
Мы возвращались в Нью-Йорк, где всё-ещё дымилась площадка Всемирного Торгового Центра. Я возглавлю 250 прокуроров с сотнями дел, начиная с терроризма и насильственных преступлений, до корпоративного мошенничества, включая то, что станет одним из самых громких дел за мою карьеру.
Патрис открыла боковую дверь минивэна и большая керамическая тарелка с рогаликами, которую она брала в церковь, выскользнула. В мгновение, которое было сложно не воспринять как пророческую метафору, она разбилась вдребезги о дорожку.
Глава 5
ЛЁГКАЯ ЛОЖЬ
Кто позволяет себе солгать один раз, обнаруживает, что во второй и третий раз это сделать намного легче, пока, в итоге, это не становится привычным; он лжёт, не обращая на это внимания, и говорит правду, которой никто не верит. Эта ложь на языке ведёт ко лжи в сердце, и со временем извращает все его благие намерения.
Когда Марту Стюарт[12] в марте 2005 года выпустили из тюрьмы, пресса акцентировала внимание на том факте, что её собственный капитал вырос за время нахождения в заключении. Словно целью прокуроров было уничтожить её, а не наказать за ложь во время расследования и не послать месседж, что люди, независимо от их положения, не могут препятствовать отправлению правосудия.
Я произносил речь в Лас-Вегасе и знал, что СМИ постараются получить от меня на камеру «реакцию из засады», так как я был окружным прокурором Соединённых Штатов, предъявившим ей обвинение, и в результате получившим огромное внимание СМИ и огромный поток критики. Как и ожидалось, подошли телеоператор и местный репортёр с микрофоном. Репортёр сунул мне в лицо микрофон и произнёс взахлёб: «Мистер Коми, Марта Стюарт сегодня выходит из тюрьмы, и у неё на две сотни миллионов долларов больше, чем когда она попала туда. Как вы себя при этом чувствуете?». (По какой-то причине, он произнёс «чувствуете» как «чууууувствуете»).
Я выждал паузу, посмотрел в камеру и, стараясь не улыбаться, выдал строчку, которую дюжину раз репетировал в голове. — «Ну», — медленно произнёс я, — «все мы в Министерстве юстиции заинтересованы в успешном возвращении в общество наших заключённых. Возможно, мисс Стюарт справилась лучше, чем большинство наших осуждённых, но, конечно же, это не повод для беспокойства». С каменным лицом я кивнул и ушёл. Тот репортёр понятия не имел, что я дурачился, но оператор — они, как правило, более приземлённые члены коллектива СМИ — так сильно смеялся, что камера прыгала вверх-вниз. Кадр был слишком дёрганым, чтобы его использовать.
Марта Стюарт не совершила преступления века. Сперва я посчитал его досадной неприятностью в сравнении с теми, которыми мы занимались ежедневно — делами, оказывавшими большее влияние на жизни людей. Но что-то заставило меня поменять своё мнение. В конечном счёте, это дело было о чём-то более значимом, более важном, чем о богатом человеке, попытавшемся продать несколько акций перед тем, как те рухнули. И во многих отношениях я не мог тогда представить, что оно окажет значительное воздействие на всю мою оставшуюся карьеру в правоохранительных органах — преподав уроки, которыми я ещё долго буду пользоваться впоследствии.
* * *
Все лгут в определённые моменты своей жизни. Важные вопросы — где, в отношении чего, и как часто?
Один из неизбежных вопросов, которые задают всем моего роста, особенно незнакомцы в лифте, не играл ли я в колледже в баскетбол. Ответ отрицательный. Но это была долгая история, почему, включая позднее подрастание, операцию на колене и различные затраты времени. Я понял, что никто не хочет выслушивать всё это, а даже если и слушал, то это был слишком длинный рассказ для поездки на лифте. Так что на протяжении нескольких лет по окончании колледжа я выбирал лёгкий путь и просто кивал или отвечал «угу» всем задававшим мне этот вопрос незнакомцам. То же самое я сказал друзьям, с которыми играл в баскетбол, когда поступил на юридический факультет. Не знаю, почему я так поступил. Возможно, я сомневался. Возможно, так было проще. А, возможно, мне нравилось, когда люди считали меня колледжским спортсменом. По-видимому, это была маленькая и безобидная ложь, сказанная глупым подростком, но, тем не менее, это была ложь. И она съедала меня изнутри. Так что по окончании юридического факультета я написал друзьям, что солгал, и поведал им правду. Кажется, все они поняли. Один из них ответил — как сделал бы лишь настоящий друг, — «Мы знали, что ты не играл в колледже, и нам было всё равно. Ты отличный друг и отличный игрок. Конечно же, в остальном ты отстой».
12