«Дикое какое-то время. По их меркам, все наши барышни — проститутки!
Все ходят без шляп и без мужиков.
Все спят с кем попало. И это не мешает им считаться порядочными.
У меня было больше двадцати девяти… Но, по нашим понятиям, я не шлюха. Так, слегка легкомысленная.
За это мы и боролись: за наше право на проституцию?
Феминистки отменили закон, позволяющий держать бордели.
Естественно! Кому он был нужен, если их Коллонтай призывала сделать из мира всеобщий бордель».
— Ты не гляди, что студентик твой с Зоей пошел, — уточнила Мадам, уловив Дашину ноту. — Я барышень своих не неволю. У меня не заведение, а приличное место. Петь умеешь?
«Звездой! — едва не подскочила певица. — Она предлагает мне стать звездой!!!»
— Умею! — задохнулась Землепотрясная. — Я классно пою! И танцую! Я все могу! Я…
Лиловая хмыкнула: мол, все так говорят.
И деловито прошлась по Даше взглядом, прикидывая свои планы на случай, если Даша поет, как все.
— Что ж, девка ты видная, — заключила она, с удовольствием ощупывая хозяйским прищуром Дашин габаритный бюст. — Приходи завтра с утра. Часам эдак к осьми. И не опаздывай. У меня с этим строго, — сменила тон дама. — Я Лелика кликну, — показала лиловая на тапера. — Придешь?
Садист Лелик опять принялся тиранить свое фортепьяно. На сцену опять высыпались барышни и затрясли целлюлитом.
«Коровы!» — опять (и не без удовольствия) подумала Даша и схватила ридикюль.
— Приду! В восемь! Вы не пожалеете! — И помчалась к выходу, позабыв про губастый объект, секс, сифилис, революцию и стоящую на столе папиросницу с «25 ш.».
«Восемь часов… Страшно мало времени!»
Про то, что время стоит, Даша забыла тоже.
— Пришла? — С утра мадам Шленская была в черном и казалась совсем не сахарной. — Ты что ж это, поселиться у меня собралась? Не выйдет. У меня с этим строго.
Землепотрясная впрямь смахивала на переселенку.
Правой рукой она тащила гнутый венский стул, левой — шляпную картонку, под мышкой — пухлый саквояж, в зубах — нотный листок, испещренный пометками от руки.
— Это для номера, — опустив стул и выплюнув лист изо рта, пропыхтела она.
— Ну смотри мне, — на всякий случай пригрозила хозяйка. — Лелик! — крикнула. — Брехов!
К фортепьяно шмыгнул худосочный, юркий субъект, похожий на чахоточного студента, отчисленного за неуплату. Светлые волосы его были взъерошены. На носу криво сидели очки. На расстегнутом воротнике вчерашней рубашки отпечаталась чья-то губная помада.
— Уже нарезался? — отвесила ему Мадам подзатыльник.
— Обижаете, тетенька, — безмятежно мурлыкнул тот. — Зачем? Я еще не протрезвел со вчерашнего.
— За вчерашнее ты мне после ответишь. Ну, — перевела Мадам сердитость на Дашу, — показывай, чего умеешь. Петь что будешь?
— «Не уходи, побудь со мною», романс господина Пойгина, — чинно ответила Чуб. — Только, — склонившись над ощерившимся невеселой ухмылкой клавиш фортепьяно, дебютантка сунула ноты под нос непротрезвевшего Лелика, — тут все расписано. Вначале, силь ва пле[30], играйте, как обычно. А после «моей груди» — престо.
— После вашей? — оживился чахоточный.
— После «моей груди».
— Presto?[31] — поднял он на нее блеклые глаза.
— Престо, престо. А потом все престее и престее. Я маякну, когда нужно начать.
— Pardon, mon ami?[32]
— Маякну — это по-японски «дам знать».
Маша сказала, восток нынче в моде.
Маша же, отчаявшаяся выправить речь Даши Чуб, посоветовала «если что» говорить «это по-японски» (все объясняющая легенда «я — иностранка» не совпадала с легендой о «брошенной и свободной»). Маша же порекомендовала певице исполнить «Не уходи» и упомянуть не-покончившего-с-собой незнакомого Чуб господина. И напомнила: время стоит, репетировать свой номер Даша может сколько угодно.
Но в репетициях не было ни малейшей нужды. Дашино застоявшееся тело рвалось в бой, и единственное, что его останавливало, — надеть на рвущееся тело было нечего! И тут прикованная к постели подруга ей помочь не могла.
В итоге, вняв просьбам больной анти-революционерки, по магазинам в 1911 год с Дашей отправилась Катя, за что Чуб трижды поблагодарила бога.
Ковалева, вынуждавшая их свято блюсти законы патриархального Прошлого, немедленно б схватилась за сердце, узрев, как певица примеряет мужские штаны. Но, погруженная в мысли о своих миллионах, Дображанская даже не сочла нужным хоть раз заглянуть к Даше в примерочную.