— Что ты мне левые могилы в нос тычешь?! — завыла Чуб. — При чем во-още наша независимость к голоду? Украинская революция была бескровной.
— Выходит, не была, — жестко сказала студентка. — Если, отменив Великую Октябрьскую, мы — пятьдесят миллионов живущих в Украине — потеряем свою независимость, значит, мы могли получить ее только такой ценой! Ценой революции и пятидесяти миллионов жертв. Подумай, согласилась ли бы ты, лично ты, заплатить эту цену?
— Я это не решала, — пробурчала Чуб.
— Но ведь сейчас решаешь!
— А почему, собственно, я? Ты, Катя, как?.. — перевела стрелки Даша.
— Да мне все равно. — Дображанская расстегнула пуговицу на воротнике-стойке, распахнула края.
Все это время она рассматривала мраморную усыпальницу их семьи.
Два имени, вырезанных почти в самом низу.
И размышляла совсем не о том, что было бы с их независимостью, кабы не было Великой Октябрьской, а о том, что было бы с ней, кабы ее папа и мама — были.
Была бы она, Екатерина Дображанская, — иной?
Лучшей ли, худшей?
И как связана смерть не миллионов, а этих двух, самых важных для нее, с черным заговором:
Если же вы не поможете, свой яд не вынете, буду жаловаться ангелу-архангелу небесному… Он вас побьет, он вас пожжет… повыведет все племя и род.
— Я думаю, кто написал этот текст? — сказала она. — Неужели она сама? Сама принесла в жертву себя, свою дочь, внучку, правнучку, ради того, чтобы я… — Катя помолчала. — Ладно. Страна развитого капитализма, втрое круче Америки, в общем, неплохо. Правда, если мы останемся в составе России, Киев не будет столицей, мы — станем провинцией. А это другое экономическое положение. Но раз моя прапрабабушка таки была ведьмой, будучи Киевицей, я…
— Ты не будешь Киевицей.
Маша опустила глаза.
— Почему?
— У Кылыны просчитано. — Ковалева рассматривала кладбищенскую траву под ногами. — Если мы отменим революцию…
— Я не буду Киевицей?
— Да.
— А кем же я буду?
«Еще раз прочитать „Рать“?
И сказать».
— Что такое? — ехидно пропела Чуб. — Наша Катя будет бомжем? Плакали ее магазины?
— Нет, не бомжем, — выдавила ораторша.
«Прочитав „Рать“, я смогу… Я ничего не могу без „Рати“?»
— Кем? — потребовала продолжения Катя.
— Проституткой? Домохозяйкой? Укротительницей тигров? — разошлась Даша Чуб.
— Если Великой Октябрьской революции не будет…
«Прочитать или не прочитать?»
— Что тогда?
Маша осмотрелась вокруг.
Прочитав «Рать», она слышала дома. Но здесь не было домов.
Здесь было кладбище — бесконечное, мертвое и бесчувственное, бывшее частью огромного, видящего, слышащего, ощущающего.
«Оно заговорит со мной… Все, кто лежит тут. Я услышу их».
«Нет. Лучше сама… Я ж видела „Вертум“!»
— Если Великой Октябрьской не будет, нас Троих не будет тоже, — сказала она.
— Нас убьют? — сощурилась Катя.
— Наоборот.
— То есть как?
— Мы не родимся.
— Как не родимся?
— Вообще.
Выждав, Маша Ковалева подняла глаза.
Ее аудитория смотрела на нее в немом и несказанном изумлении.
— И ты всерьез? — спокойно осведомилась Катерина. — Всерьез предлагаешь нам пожертвовать жизнью ради революции?
— Ради ее отмены, — жалобно забубнила студентка. — Ради Киева! Наши церкви разрушили. Михайловский Златоверхий, Михайловский военный. Десятинную, Успенскую в Лавре. Рождества Христова, где отпевали Шевченко. Николы Доброго, где венчался Булгаков. Николы Марликийского, где венчались Ахматова и Гумилев. Полсотни церквей уничтожили в тридцатые годы, как вифлеемских младенцев, за ночь. И тогда, и потом преследовали одну цель — убить Бога! И они убили его! Киев перестал быть Столицей Веры. Ради Бога!
— Какой смысл спасать церкви, которые все равно уже построили заново?[17]
— Но это уже другие церкви! Ради пятидесяти миллионов убитых, умерших, замученных!
— Какой смысл спасать жизни людей, которые все равно уже умерли? — Катя не злилась — она изучала Машу, силясь понять, как та могла на полном серьезе предложить им покончить с собой?
— Не все, — быстро опротестовала студентка. — Те, кто был убит во вторую мировую войну, жили бы до сих пор. Особенно дети.
— Даже детям второй мировой было бы уже за шестьдесят, и им все равно было бы пора умирать, — резанула Катя.
— Но это не так! — Маша подняла просящие глаза. — Ведь и у них были бы дети. Множество людей, которые никогда не родятся. Подумай, — студентка протянула к ней руки, схватила Катину ипостась. — Пятьдесят миллионов!
17
Михайловский Златоверхий монастырь, Успенская церковь, церковь Рождества Христова — восстановлены.