Мартин еще смотрит на телефонную трубку, как вдруг раздается стук в дверь. Испугавшись, он не знает, что ответить.
В дверь снова стучат.
– Мартин? Ты здесь?
Джек Гофинг.
Мартин открывает, впуская агента АСБР.
– Дерьмово выглядишь, – вместо приветствия говорит он. – Приятно видеть, что не один я чувствую себя этим утром неважно.
Впрочем, по лицу агента и не скажешь, что он страдает от каких-то последствий вчерашнего. Глаза ясные и проницательные, как всегда.
Мартин садится на кровать. Гофинг закрывает дверь и остается на ногах. От него тянет табачным дымом.
– В курсе, что случилось?
– Нет. А в чем дело?
– Ты вообще как?
– Не очень, я с бодуна. Все благодаря тебе.
– Мандалай Блонд арестовали. Ей предъявлено обвинение.
– Какое?
– Попытка помешать следствию.
– Из-за дневника, что ли?
– Да.
– Твою мать! – Мартин замолкает. – Черт знает, зачем ей вообще понадобилось это затевать.
– Соображения есть?
– У меня? Нет. А у тебя?
– У меня тоже.
– Так что с дневником не так? – спрашивает Мартин. – Сфальсифицирован?
– Не уверен. Ты ведь понимаешь, что этот разговор ни в коем случае не под запись?
– Как я уже говорил, твое требование оторвано от жизни. Мне по-прежнему негде публиковаться.
– Просто не хочу, чтобы ты отфутболил это своим собратьям. Так что никаких наводок для Дарси Дефо.
– Даю слово.
– Отлично. Что ж, насколько я понимаю, основная проблема с дневником не в том, что в него добавлено, хотя по меньшей мере одна запись сделана после трагедии. Проблема в том, что в нем отсутствуют некоторые страницы. Мэнди Блонд их вырвала.
– Вероятно, просто попытка защитить личную жизнь.
– Если так, она не знает копов. Теперь полиция набросится на нее, будто голодная собака на косточку. Ты представить себе не можешь, как на них давят, требуя предъявить хоть какой-то результат. А твоя приятельница сама подносит себя на блюдечке.
– Но это же глупо. Если Мэнди причастна к убийствам, зачем ей добровольно показывать дневник? Ее же раньше не подозревали.
– Насколько я знаю, нет.
– Так что им придется попотеть, чтобы доказать свои обвинения.
– Я бы не был в этом настолько уверен. Связь с убийством они не докажут, по крайней мере без улик. Однако обвинить ее в попытке помешать правосудию было умно. Дневник содержит детали о поступках главного подозреваемого, Байрона Свифта, в тот промежуток времени, когда пропали немки, а также накануне стрельбы у церкви Святого Иакова. Так что твоя приятельница, возможно, уничтожила жизненно важные улики. Она глубоко в дерьме.
– Твою мать! И что теперь?
– Собственно, поэтому я тебя и разыскивал. Мэнди Блонд просит освободить ее под залог, говорит, что некому присматривать за ребенком. Копы упираются. Ее планируют отвезти в Беллингтон, где она предстанет перед мировым судьей.
– В Беллингтоне есть суд?
– Не совсем. Если нужно, приглашают одного малого из Дениликуина.
– Почему бы не пригласить его сюда?
– Хочешь мою версию? Потому что все газетчики обосновались в Беллингтоне.
– Черт! Ты, верно, шутишь?
– Нисколько.
– Зачем ты мне все это рассказал?
– Подумал, вдруг ты решишь поехать к Мэнди. Ей может понадобиться моральная поддержка.
– От меня?
– От кого угодно.
До чего длинный и странный караван устремился из Риверсенда к Беллингтону через прожаренную равнину: в этом конвое смешались опасения и страхи, честолюбивые помыслы и отчаяние, каждой машиной движет своя цель, каждая везет свои эмоции. Во главе – полиция: Робби Хаус-Джонс на внедорожнике Херба Уокера, Морри Монтифор и Гофинг на арендованной легковушке, Мандалай Блонд с Иваном Лучичем на броско размалеванном патрульном автомобиле. Далее – СМИ: 3AW[37] на расфуфыренном грузовике даже более кричащих цветов, чем у патрульных; горстка белых машин из проката; несколько личных авто; телесети на трейлерах и джипах. Колонна выдерживает ровно сто десять километров в час, полиция следит, чтобы скоростное ограничение неукоснительно соблюдалось. Не осмеливаясь ехать ни быстрее, ни медленнее, журналисты следуют сзади безупречно ровным строем, ремни безопасности пристегнуты, желание обойти друг друга замаскировано одинаковой скоростью – и все они мчат к Беллингону, реке и следующему эпизоду драмы, завладевшей вниманием страны. На полпути через равнину конвой проносится мимо грохочущего грузовика со спутниковой тарелкой на крыше, не замедляется, почти не уступает дорогу, не волнуется о встречном трафике; каждый водитель, по очереди объезжая тарелку, прилежно мигает поворотными огнями.