[17]. Будучи в 1967 году в Москве, на съезде писателей[18], я еще выступал против них по советскому радио, почему бы и нет, но накануне моего вылета из Москвы я уже навсегда прощался со своими русскими друзьями, я больше никогда не вернусь туда: возникала угроза войны против Израиля, разжигаемой Советским Союзом, о которой Насер открыто сообщил в одном из своих выступлений. Когда я приземлился в Варшаве, война уже началась. Я читал восточногерманские газеты, потерявшие в своей ненависти всякий стыд, более циничные, чем все остальные. Поляки праздновали победу евреев, как свою собственную. Пелопоннес остался позади — если только это был Пелопоннес, — генеральный прокурор Израиля, сидящий возле меня и изучающий документы, замечает, даже не взглянув: «Это был Пелопоннес», — подтверждая тем самым мое предположение: в пространстве он ориентируется на основе собственного ощущения времени. Я вдруг пытаюсь противостоять этому чувству расставания, у меня в голове всплывают воспоминания об Иерусалиме, они следуют одно за другим: небольшой магазинчик, в котором я каждое утро покупал молоко, хлеб, яйца, лимоны; пожилой человек в магазине канцтоваров; беспорядочная ругань пьяного режиссера в какой-то пивнушке, женщины в «Мишкенот Шаананим», у которых мы останавливались, разговоры с ними; воспоминания о тихих вечерах, спокойные, потому что все воспоминания спокойны, образны, граничат с некой нечеткостью и расплываются в неопределенности; о вечерах у дипломатов, один — высокомерный, словно шахматист, анализирующий партию, положение в которой оказывается критическим, обдумывающий следующий ход и высчитывающий ответный удар, который он может спровоцировать. Сбоку от него с невозмутимым видом стоит женщина, внимательно следящая за умозрительной игрой своего мужа, дочка в белом арабском платье, словно видение из «Тысячи и одной ночи». Мы едим и пьем в какой-то маленькой квартире. Другой дипломат живет еще более скромно, он — кладезь знаний, а дипломатия — скорее, ирония; у его жены полно забот, сын, молодой, молчаливый, служит в армии, где — они не знают, они счастливы, что он здесь, сейчас вернулся, на две недели. Генеральный прокурор засовывает назад в папку какой-то документ, рассказывает мне о греко-католическом епископе Иерусалима, Капуччи, которого он допрашивал, начинает просматривать новый документ. Вечер в Хайфе, у детей моего друга, сопровождавшего нас в Израиль. Все в сборе, невероятная встреча; девять лет назад я присутствовал в Цюрихе на свадьбе старшей дочери: после церемонии в синагоге торжественный ужин в здании общины; как само собой разумеющееся воспринималось тогда то, что молодые хотят переселиться в Израиль, мужественно, уверенно, подобно тому, как некогда люди тянулись на Дикий Запад, этому романтическому порыву можно было только позавидовать, иметь возможность начать все заново, заново заселять земли, арабы рано или поздно образумятся, впрочем, они не могут прийти к согласию и между собой. Сейчас зять моего друга только вернулся с израильско-сирийского фронта, иногда от него не было никаких вестей, он выполнял опасное задание, многие из его части погибли, и вот он снова со своей семьей: двое приемных детей, его жена на последнем месяце беременности, о войне не говорят, повседневная жизнь и так жестока, чтобы говорить о еще большей жестокости. Этот вечер принадлежит семье, гостям. За полночь он отвозит нас в отель — еще некоторое время мы сидим в его маленькой машине — только тогда он нам сообщает коротко и по-деловому самое важное об общем и частном положении вещей, никаких мыслей о возвращении в швейцарское укрытие, и еще до моего отлета я узнаю о том, что у него родился сын. В самолете жарко, раньше я этого не ощущал. Я направляю на себя вентилятор. Мне трудно представить себе возвращение в Швейцарию. Я перелистываю газету, которую дал мой друг, теперь уже дедушка. В литературном приложении какая-то театральная критика; трудно себе представить, что я сам когда-то сочинял пьесы, вообще писал и что вообще можно снова писать. Тихий дом в новой части Иерусалима. Таксисту было нелегко его найти. Я шел туда с тяжелым сердцем, моя жена старалась ободрить меня; с профессором, в гости к которому мы шли, мы познакомились давно. Я был смущен, был удручен своим злосчастным выступлением, мое отрицание мистики в пользу концепции должно было казаться ему смешным, но он не затрагивал в разговоре тему моего выступления, то ли из вежливости, то ли потому, что тогда в университете было так жарко, так душно, что, возможно, он благоразумно покинул зал до того, как я начал выступать. Он был оживлен, ходил взад-вперед, снова садился, его охватили воспоминания, довольно странно, воспоминания о Берне, где он учился вместе с Вальтером Беньямином, еще до того, как я появился на свет, — о городе, в который я попал из одной эмментальской деревушки, будучи тринадцати лет от роду, слишком поздно для того, чтобы он мог стать мне родным. Мы говорили об одном профессоре, у которого мы оба учились, смеялись: упоение встречей, доходящее до гротеска. Он показал мне свою библиотеку, редкие книги по иудейской мистике, рассказал мне о разновидностях шрифтов. И здесь, в непосредственной близости от опасности, все та же невозмутимость, непоколебимость, абсолютно спокойная домашняя жизнь в эпицентре неописуемого урагана, уверенность в несокрушимости истин этих книг, которые так легко можно уничтожить; в очередной раз меня мучила совесть из-за того, что во мне этой уверенности нет и никогда не было: нами безвозвратно утрачено намного больше, чем мы думаем. Подо мною снова облака. Я воображаю, что мог бы сейчас лететь над пустыней, и очень хочу, чтобы так оно и было и я бы снова находился в самолете, летящем в Эйлат. А потом, когда далеко на горизонте над морем облаков вырастают Альпы, вспоминаю наш прием у президента. По всей вероятности, эта возложенная на него обязанность была ему неприятна, обязанность, предусмотренная и организованная согласно протоколу, обязанность, ограничиваемая рядом норм и предписаний, которым он, будучи человеком вежливым, должен следовать, и вот этот пожилой человек должен принимать у себя всех мыслимых и немыслимых гостей, этот ученый, вынужденный представлять все еврейское государство в качестве выразителя еврейского духа, ума, наконец, благодаря которому и стало возможно существование этого государства. Мы прибыли к нему, миновав посты службы безопасности. Его резиденция, оставшаяся в моем воспоминании похожей на своего рода бунгало, тщательно охраняется, в передней офицеры и представители службы безопасности. Встреча длится дольше запланированного протоколом времени, протоколу не соответствует ничего, он просто забывает разрешить нам удалиться, а мы не знаем, как нам лучше попрощаться и позволяется ли нам вообще это делать. Мы сидим по кругу: жена президента, моя жена, друг из Цюриха, дипломат, в чьи обязанности входило сопровождать нас, я и кое-кто еще. Приносят напитки. У меня такое чувство, словно я нахожусь внутри какой-то осажденной крепостивернуться
Военная диктатура правого толка в Греции в 1967–1974 годах.
вернуться
Четвертый съезд писателей СССР состоялся в Москве 22–27 мая 1967 года.