[19] вместе с одной из величайших надежд искусства Гельвеции. Лишь Анан бен Давид исчезает в толпе, скапливающейся и затрудняющей подъезд сигналящим машинам «скорой помощи» и полиции: все, что осталось от швейцарца, — это его рука, которой он когда-то клялся; порукой чего она была, теперь вряд ли удастся выяснить. Анан бен Давид торопливо проходит мимо дорогих магазинов, сворачивает за какую-то высотку и в это время замечает, что его преследует белая собака. У нее длинные лапы и совсем нет шерсти — выпала. Анан бен Давид бежит в какой-то переулок, дома здесь старые-престарые или только кажутся таковыми, настолько у них запущенный вид, хотя высотка стоит где-то поблизости, даже если отсюда ее и не видно. Собаки Анан бен Давид уже не замечает, но знает, что та преследует его. Он открывает дверь обветшалого дома, входит на заваленный мусором двор, карабкаясь, перелезает через него, обнаруживает в земле какое-то отверстие: то ли колодезную шахту, то ли пещеру. На него зловеще глядит крыса, затем исчезает, в дверном проеме появляется белая лысая собака, оскаливает зубы. Анан бен Давид спускается в пещеру, нащупывает ступеньки, спускается ниже, оказывается среди бесконечных коридоров, тьма непроглядная, но он все же идет дальше. Он знает, что белая лысая собака пробирается следом, что крысы поджидают его. И вдруг он ощущает, будто оказался в родных местах, у себя дома, он останавливается. Он знает, даже не глядя, что перед ним пропасть, нагибается, его руки ощущают пустоту, хватаются за какую-то лестницу, он спускается, ничего не боясь, оказывается на твердой земле, и снова пропасть, и снова его руки ищут в пустоте, и снова неожиданно появляется какая-то новая лестница. Он спускается вниз, лестница качается, вверху лает собака. Теперь он знает дорогу, идет по низким коридорам, ступает на землю обетованную: в свою камеру, свое подземелье, свою тюрьму, свою темницу, в которой он говорил с Яхве, — сырой неотесанный плитняк, влажный пол. Он опускается на землю. Бесконечный покой нисходит на него, безмятежность его Бога, безмятежность Яхве. И вдруг две руки сомкнулись вокруг его шеи. Абу Ханифа набрасывается на него, словно на дикого зверя, чудовище, проникшее в его мир, мир Абу Ханифы, мир, принадлежащий самому Аллаху, одухотворенный лишь своим священным долгом, Абу Ханифа готов убить этого незваного гостя, угрожающего его свободе: ведь его свобода не только в том, что это убогое подземелье принадлежит ему, Абу Ханифе, но и в том, что оно было создано Аллахом именно для него как подземелье Абу Ханифы. Анан бен Давид между тем пытается обороняться так же яростно: тот, кто напал на него, завладел его, Анана бен Давида, обетованной землей, местом, где Он, Яхве, Иегова, разговаривал с ним, своим недостойным слугой, где он ощущал Его дыхание, видел Его бесконечный образ. Беспощадная борьба идет не на жизнь, а на смерть; каждый из них, защищая свою свободу, защищает свободу своего Бога, место, предназначенное для того, кто в него верит. Для Анана бен Давида схватка становится тяжелее, когда на него набрасывается бессчетное количество крыс, зло и кровожадно впивающихся в него своими зубами. Изнемогая от усталости, противники отступают, Анан бен Давид на грани изнеможения, он знает, что уже не в состоянии вынести новый удар неприятеля и крыс. И тут происходит невероятное: крысы, атаковавшие Анана бен Давида, эти ужасные бестии, подползают к нему поближе и начинают зализывать его раны; и когда они вот так лижут его, он ощущает непосредственную близость Яхве, своего Бога, он непроизвольно наклоняется вперед, чтобы в неясном сумеречном свете рассмотреть своего противника, его противник тоже нагибается к нему, с трудом, разбивая известняк, покрывший его, словно панцирь, и теперь уже разрушенный его ненавистью. Анан бен Давид пристально смотрит в лицо Абу Ханифы, а Абу Ханифа — в лицо Анана бен Давида: они оба превратились в течение всех этих бесчисленных столетий в древних стариков, оба смотрят, уставившись, сами на себя, их лица ничем не отличаются. И постепенно в их почти уже слепых, окаменелых глазах начинает исчезать ненависть, они внимательно смотрят друг на друга — так, как смотрели на своего Бога, на Яхве и на Аллаха, и впервые их губы, столь долго хранившие молчание, на протяжении целых столетий, с усилием произносят первое слово, не какое бы то ни было изречение из Корана, не слова Пятикнижия, а лишь слово: Ты. Анан бен Давид узнает Абу Ханифу, а Абу Ханифа узнает Анана бен Давида. Яхве был Абу Ханифой, а Анан бен Давид был Аллахом, их борьба за свободу была бессмысленной. Окаменевший рот Абу Ханифы расплывается в улыбке, Анан бен Давид нерешительно проводит рукой по седым волосам своего друга, чуть ли не со страхом — словно прикасается к некой святыне. И Абу Ханифа, древний как мир араб, томящийся на тюремных плитах, и Анан бен Давид, маленький старый еврей, сидящий напротив него, понимают, что в их собственности, тюрьме Абу Ханифы и темнице Анана бен Давида, и заключена свобода одного и свобода другого.