— Не так быстро, делай аккуратно, более ритмично, а то расплескаешь.
Кстати, когда ты не работаешь с утра до вечера, то бываешь намного спокойнее. Потрескивает огонь, ты разводишь его с вечера в воскресенье, потому что ненавидишь, когда печь с утра стылая. Я стучу сковородой для блинов по печи и тут же получаю замечание:
— Малыш, по печи никогда ничем не стучат. Надо уважать кухонную утварь.
Мы блины никогда не подкидываем, это для Микки-Мауса[45]. Я учусь переворачивать их с помощью лопатки. Получаются какие-то носовые платки, подгоревшие и мятые.
— Мастерству надо учиться, — говоришь ты. — Давай еще раз сделаем…
Блинов мы наделали вагон и маленькую тележку, потому что будем их есть еще и в понедельник. Я только-только собираюсь съесть блинчик с ежевичным вареньем, которое сварила Мария, как ты произносишь:
— Подожди, сейчас покажу кое-что. — Ты берешь маленькую сковородку, высыпаешь в нее сахарную пудру, она тает, пахнет карамелью, ты снимаешь сковородку с огня и добавляешь туда масло, а потом сливки. Выливаешь все на блин, в который я вгрызаюсь зубами. — Как тебе мой карамельный соус?
На секунду мне кажется, что ничего не изменилось. Что ты по-прежнему счастлив. Я включаю телевизор, картинка появляется не сразу. Говорю тебе, как называется фильм, — «Варлок»[46]. Собираю остатки соуса с тарелки и облизываю палец.
Ты наливаешь себе пива. Садишься рядом со мной, у тебя на верхней губе немного пены.
— Не хочешь попробовать соус? — спрашиваю я.
Ты качаешь головой и делаешь глоток.
Бабье лето, его запахи, ветер, аромат листьев платана. На дворе октябрь. Я ненавижу этот осенний запах — он означает, что пора в школу. Еще я ненавижу фиолетовые цветки безвременника, которые растут по берегам реки, куда мы ходим на рыбалку по воскресеньям. Ненавижу монотонность нашей жизни, когда ты говоришь мне «хорошего дня» и чистишь при этом лук. Ненавижу зеленые бархатные брюки, которые мне выбрала Николь, ненавижу затхлый запах мела, когда выхожу к доске. Я смотрю на полустертые буквы и чувствую, как за спиной на меня смотрит весь класс.
— Ну что, Жюльен, будем молчать? — бухнул голос.
Как будто меня ударили по голове. Я покачнулся и чуть не задел доску. Так всегда происходит, когда мадам Дюкро ко мне обращается. Каникулы закончились, и тут такой сюрприз — новая учительница. Какой-то кошмар!
— Ну что, Жюльен? — Она опять смотрит на часы.
Лучше провалиться сквозь землю, чем что-нибудь сказать. Я вытаскиваю тетрадь с рецептами. Пальцы скользят по кожаной обложке.
Учительница задала нам написать какую-нибудь историю и прочитать ее у доски. Наш рыжеволосый отличник рассказал о том, как провел каникулы в Италии, путешествуя на машине с родителями. Он поведал нам о римлянах, о каком-то вулкане, о том, как купался в море. По мне, как если бы он на Луну слетал. Я должен отвечать сразу после него. Он — об Италии, а я — о шоколадном муссе. Я мог бы рассказать о том, как мы проводим воскресенье, о курице, о рыбалке, о сыре в шале. Но тогда бы мне казалось, что нас как будто обокрали. Я открываю тетрадь на заложенной странице, делаю глубокий вдох, чтобы было не слышно, как бурчит в животе, и решаюсь. Импровизирую.
Главное — картинка в голове: мама, облизывающая палец, — на нем остатки шоколада, который ты подогрел в салатнице. Вот мне бы. Она отрицательно качает головой, улыбается и мажет мне губы указательным пальцем. А ты говоришь: «Стоп, а то мусса вообще не останется». Венчик летает — ты взбиваешь белок. Он получается таким плотным, что венчик в нем прямо стоит. Я рассказываю об этом, повторяю твои движения. Описываю густые сливки, которые ты добавляешь. Это твой маленький секрет, посетители всегда спрашивают, как у тебя получается такой густой мусс. Я объясняю, что некоторые люди приходят к тебе в ресторан только ради того, чтобы попробовать картошку и шоколадный мусс. Когда подходит время десерта, Николь ставит салатницу на стол, и каждый берет столько, сколько пожелает. Я повторяю твою любимую фразу: «Кухня — это щедрость». К муссу ты подаешь тонкое миндальное печенье, оно размером с ладонь, и его можно макать в кофе.
Я закрываю тетрадь. Шепчу:
— Всё.
В классе ужасно натоплено, от этого тишина становится еще более тяжелой.
— Давайте, — говорит учительница.
Я чувствую, что мои товарищи смущены.
— Есть захотелось, — раздается несмелый голос.
Мадам Дюкро бросает на ученика яростный взгляд.