Я очень опасаюсь за спокойное течение вашей жизни. Ведь эти известия о взрывах, вспышках и неудовольствиях мамы меня удручают и я чувствую (еще бы на таком расстоянии!), что ничего не могу предпринять. Умоляю тебя — сделаться еще более кроткой, чем ты есть и со своей стороны постараться быть действительно на высоте и не подавать никаких поводов. Когда будешь писать, пиши мне о ваших. Я очень интересуюсь знать, что с ними, но не имею от них ничего. Очень жду известия о Катеринке: как для нее прошел твой героический день. Пожалуйста пришли мне еще один экземпляр тех моих последних снимков, где есть Ириночка. Надя смотрела на них с таким чувством и с таким желанием иметь, что я не мог их ей не отдать. Только пришли скорее. Сегодня второй день не было твоего письма. И я каждый день утром читаю твое последнее письмо, как будто бы заново его получив. И читаю всегда с новым удовольствием, потому что "стиль" твой мне бесконечно нравится, и достаточно нескольких твоих выразительных строк, чтобы мне было ясно все. Еще раз по этому поводу горячо целую твои руки. Я забыл тебе написать, что на моем реферате была племянница <нрзб> с матерью. Я только не поздоровася с ними потому что был "окружен". Был и <нрзб>. Он справлялся участливо обо всех, просил тебе кланяться и между прочим сказал, что Наташа Л. на днях была в "клиниках" — ходила что-то "осматривать". Говорит, что вид у нее хороший.
Позволь, моя девочка, подойти к твоей кровати, горячо и нежно тебя обнять и перекрестить тебя на сон грядущий. От тебя совсем близко лежит Катеринка и тихо дышит. Я с такой любовью вспоминаю, как ночью с умилением слушал ее сопение. Только бы малютка была здорова. Христос с тобой и с ней! Горячо-горячо поцелуй всех наших. Привет няне. Ты ничего не пишешь о папе, о Бобе и Марусе.
Нежно-нежно целую Катеринке ручки и ножки, а тебе — глаза, ручки и ножки.
Всем сердцем твой Володя.
О моем возможном отказе от Т<ифлисских> Женских Курсов пока никому не говори.
172. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[760] <5.03.1910. Москва — Тифлис>
5 марта 1910 г. Москва
Моя милая, прелестная и обворожительная Женюра! Я так боюсь твоего наказания, что сейчас же беру двумя строчками выше и на чинаю письмо не с "половины" страницы. Больше белого места я оставлял, впрочем, без всяких задних мыслей, а из одной лишь чистосердечной "эстетики". Но если твоя эстетика против моей эстетики протестует, я смиряюсь, целую твои ручки и уступаю. Вчера утром было ровно 5 дней, как я не получал от тебя писем, и это заставило меня волноваться. Когда с некоторым опозданием (против обычного часа) пришло твое, самое маленькое из всех тобой за последнее время написанных писем — я проглотил с такой жадностью и главное с таким наголодавшимся чувством, что алкание мое не утолилось. Но когда я в мрачном лежании на постели прочел 15 страниц Аристотеля, я почувствовал, что жажда моя прошла и, прочитав еще раз твое беглое послание, я уже остался вполне удовлетворенным. Непонятна душа человеческая! Когда в "удовлетворительном" состоянии духа я начал анализировать, что, как и почему, я открыл приятную дя себя вещь. Тве письмо было помечено 23-м, а посано 27-го. Значит, виноват почтальон! Три дня задержки, вызвавших во мне столько беспокойств, и это дело "Генерального штаба"! Значит, следующее письмо должно быть тобою написано не позже 27-го, то есть я получу его завтра! Ура! Когда сегодня утром мне было действительно подано твое письмо — в моей душе уже был апрель. А когда я его бережно распечатал и стал вдыхать в себя все шего прелести — мое сердце затрепетало в майском восторге и я готов был начать танцевать. Я тысячу раз целую твои ручки и столько же раз твои глазки. Твое письмо сделало меня счастливым, и я несмотря на то, что на шее у меня сидит Аристотель и погоняет Сенекой, выскочил из его времени, чтоб прикоснуться душой ко всем блаженствам, которыми светятся твои прелестные глаза. Ты можешь себе представить с какой благодарностью я тебя обнимаю, с какою нежностью мысленно целую твое дорогое лицо! Ты ужасно мило пишешь, и я чувствую, что мои восторги и поощрения вызывают в тебе новые приливы вдохновения, потому что ты даришь меня новыми "перлами", от которых, я уверен, даже сам Александр "Великий" пришел бы в восторг. Он бы сейчас вынул "блокнот" и попытался бы "записать"! Я ужасно рад, что Ириночка не простудилась после купанья. А что она умница и все понимает — это я знаю. Ты хорошо делаешь, что гуляешь каждый день несмотря на погоду, но все-таки берегись. В сомнительных случаях выбирай не более удобное, а более благоразумное. Твое желание танцевать я понимаю и ему сочувствую — ибо ты танцуешь прелестно, но Боже тебя упаси и думать о каком-нибудь "вечере" — это ни под каким видом! Вечером выйти и танцевать — это абсолютно невозможно. Я тебе обещаю: если дело мое кончится благополучно, и мы будем жить осенью в Москве, тогда я тебе смастерю прекрасный "вечер". Вася, например, кавалер артистический и танцует увлекательно. Честное слово, устрою! Ты будешь царицей вечера, а я буду "антрепренером". Мы выпишем даже из Посада Сашу и Павлушу!