Обсудив с Еленой Ивановной положение, мы приходим к заключению, что в зимние месяцы надо устроиться в санатории в Ялте или Алупке, но не в деревне, Олеизе или окрестностях, ввиду крайне недостаточной медицинской помощи, которая пока так необходима. Пишем туда и наводим справки. По имеющимся сейчас у нас сведениям, такие санатории должны быть, но страшно дорогие, — 150—200 руб. в месяц. Но это только на первое время, потому что при первой возможности надо будет оставить их и устраиваться на частной даче. Мы предполагаем спросить, не возьмет ли наша родственница, у которой будет удобнее, чем в Олеизе, где слишком много неудобств <…>
<Последний лист письма отсутствует — В.К.>
234. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[886] <23.12.1910. Берлин—Москва>
Берлин, Н.Щ. Неустадт. Кирцчстр. 6/7. Цонтинентал Чôтел.
Берлин 23 декабря
Милая Гармося
Чтобы не забыть, начну с делового. Доктор по болезням сердца, которого я тебя рекомендовал для Мики. — Проф. Краус, живет в Берлине, Брюцкеналлее, 7. На дому он принимает несколько торопливо; будет основательнее смотреть, если ты позовешь его в гостиницу.
Еще вот что: ты забыла заплатить счет Прагеру (Буцччандлунг[887] Прагер, Нº 21, Миттелстрассе, зщисцчен Фриедрицч унд Неустадт Кирцчстрассе) около 219 марок. Пошли ему банковым переводом около этого.
А теперь, оставивши эти глупости, поговорю с тобой по душе и сообщу все тебе интересное.
Первое — наше здоровье — слава Богу. У Верочки, к счастию, ничего органического, хотя нервная система в ужасном состоянии. Во мне не найдено ничего плохого, но Боас хотел было на возвратном пути засадить меня в свою санаторию, но на мой энергичный протест немедленно сдался и засадил на 6 недель на строжайшую вегетарианскую диэту. Это сейчас вполне соответствует моему настроению, которое и без того вегетарианское; как и почему, — тому следуют пункты —
Вчера вечером в день приезда в Берлин пошел с мальчиками шататься по улицам, — от нечего делать[888]. Зашли в театр-синематограф, и там неожиданно я получил такое сильное впечатление, что даже заболела грудь, напала тоска, и до сих пор я не могу отдышаться от кошмара.
Среди плоских немецких витцов[889] и добродетельных мелодрам вдруг одна правдивая и реальная сцена. Просто — внутренность аквариума — жизнь личинки хищного водяного жука, а потом самого жука — все это увеличенное во сто раз, так что личинка (с надписью сечр гефряссиг[890]) имела вид огромного живого дракона, который с четверть часа пожирал всевозможные живые существа — рыб, саламандру и т. п., которые отчаянно бились в его железной челюсти.
Я не могу представить себе более наглядного и ужасного изображения бессмыслицы естественного существования. Это та неумышленная, беспощадная и бесплодная борьба за существование, которая наполняет всю жизнь природы с тех пор, как есть животный мир. Ты не можешь себе представить, как сильно я в эту минуту ненавидел пантеизм и хотел убежать из этого мира. Редко так сильно ощущал "афонское" настроение. Может ли быть клевета на Бога гнуснее той, которая утверждает, что это божественно!
Ужас мира, покинутого Богом, подчеркивался неимоверной бессознательностью и пошлостью немецкой обстановки, особенно кельнерами, которые предлагали "рафраицчиссементс"[891], пока дракон пожирал свою живую еще добычу, и музыкой, которая неизвестно зачем этому аккомпанировала сентиментальными аккордами. Второй день у меня от этого болит все нутро, — противно думать о себе самих, т.е. о людях, потому что наши бойни, а тем более войны, разумеется, — та же сущность в менее жестокой и безобразной форме[892].
Когда же на другой день после этого Боас прописал мне вегетарианский режим, то это было словно продолжение того же назревшего хода мыслей. Точно организму вредно то, что ненавистно душе! Между прочим, и Соловьев был вегетарианцем[893].
Вообще ужасен этот мир. Как только начнешь его утверждать, так сейчас же станешь этим самым водяным жуком, будешь безжалостно жрать и уничтожать чужие жизни, и животные и людские! Вообще "любовь к миру" — противоречие; между настоящей любовью и этим миром нет ничего общего. Любовь — такой сдвиг, который ничего не оставит на месте в этом мире. В самом своем умопостигаемом корне она ему противоположна! Правда, дорогая? Все разрешение жизненной задачи в этом огромном и мощном повороте жизни в любви к любви. Вся ценность любви — в мире ином! Но Боже мой, как это трудно! Какого подвига требует любовь; и какая ложь — любовь без подвига. Какая правда в том, что Зигфрид должен подыматься в гору, чтобы достать изогня свою Брюнгильду[894]! Вагнер несомненно ощущал ту любовь, которая награнице здешнего.
886
Ранее опубл. с комментариями А.Носовым //Новый мир, 1993, № 9. Написано на бланке и послано в конверте Цонтинентал Чôтелш.
888
Трубецкой Сергей Евгеньевич (1890—1949) и Трубецкой Александр Евгеньевич (1892—1968) — сыновья Е.Н.Трубецкого. С.Е. Трубецкой, сын Е.Н., много лет спустя так вспоминает об этих прогулках: "Папа путешествовал не иначе как с большим количеством книг, и куда бы ни приезжали, у него всегда был свой кабинет для занятий, но во время путешествий Папа гораздо чаще, чем в городе или даже в деревне,"спускался на землю" и жил общей жизнью с нами. В Папа просыпалась туристическая жилка, и он с увлечением совершал с нами большие экипажные прогулки. От этого особенно выгадывал я, так как Саша был еще слишком мал. Никогда в детстве я так много не общался с Папа, как за границей. Он много разговаривал со мною во время прогулок, обо многом рассказывал, многое показывал и объяснял." //Трубецкой С.Е. Минувшее, с. 38. Цит. по: А.Носов …//Новый мир, 1993, №9.
892
Этот эпизод, оставил столь глубокое впечатление, что Е.Н.Трубецкой подробно описал его в центральной главе своей последней книги "Смысл жизни". М. 1918.
893
По сведениям А.Носова (Новый мир, 1993, № 9) Соловьев не был последовательным вегетарианцем, он ел рыбу, а в гостях и мясо, чтобы не обижать хозяев.
894
Отсылка к сцене из оперы Вагнера "Зигфрид". Символика огня в этой сцене истолковывается в работе: Лосев А.Ф. Проблема Вагнера в прошлом и настоящем //Вопросы эстетики. Вып. 8. М. 1968, с. 185.