Христос с тобой, моя радость. Будьте здоровы все. Нежно тебя обнимаю и целую. Нежно целую Иринку и всех.
Всем сердцем твой Володя.
261. М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[1020] <8.02.1911. Москва—Неаполь>
№15
Дорогой, милый, драгоценный друг!
Пишу тебе с отчаянием в душе! Ты себе не можешь представить, как ужасно то, что происходит в Университете. Главное ужасно, что тебя нет. Все, особенно Мануйлов и Хвостов, говорят, что это ущерб для положения дела, что тебя нет. Каково это слушать и самой это видеть! Я бы на твоем месте не могла сидеть там смотреть на Рафаэлей, гулять с "мальчиками". Прости, что я так пишу, но не могу! Клянусь тебе, что для себя я сейчас ничего не жду, всего ожидаю плохого, махнула рукой. Но твое дело, твоя деятельность, Университет! Ведь это развал, разгром Университета, что происходит<…>
Вообще ушло 21 профессор и 35-40 приват-доцентов. Отставку сегодня вытребовали из Петербурга — следовательно она принята. Все эти дни все живут только этим. Все собираются то здесь, то там. У хвостова в воскресенье вечером были все изгнанные. Опять говорили о тебе и досадовали<…>
Все это меня убивает! Я страдаю и не сплю эти дни хуже, чем из-за своих личных горестей! Так мне обидно, так я не могу примириться, что ты там, не здесь со всеми и что ты конечно гордо и непоколебимо останешся на своем Олимпе и в своем семейном благополучии. Это вроде жара у Сонечки[1021], а был съезд земский, решались вопросы жизни России!
Так и теперь решается вопрос духовной жизни Университета, а там Вера Александровна и мальчики. Ах, прости, но я говорю из души, что я думаю! Господи, как мне ужасно, что я говорю так с тобой, в которого я так верю и вместе с тем, в котором я так сомневаюсь.<…>
<…> Твоей отставки ждут. Телеграммы, какого-нибудь известия ждут. Ты не можешь себе представить, это совсем как будто кто-то умер. Всем непременно хочется быть вместе. Я фактически ни при чем, но я чувствую, что все эти люди мне близки и они мне тоже все звонят, все сообщают.
Я все думаю и представляю тебя, как ужасно быть где-то в холодной загранице, а здесь все кипит, а ты там неизвестно почему. Тебя все любят и ужасно жалеют, что ты мог бы выступить сразиться или что-нибудь разузнать. Ну, да что же делать!
262. М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[1022] <1911>
<…> Надеюсь, что Бог пошлет, чтобы все в моей жизни так сложилось, чтобы выйти на ясный путь свободы и выйти цельной, светлой и радостной. Найти дело и отдаться ему всей душой!
<…> Основа для меня ясна. Она та же, что мы делаем. Должен быть Христос —любовь, должно быть дело — работа, должна быть Россия — вся ее живая красота и сила. <…>
263. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[1023] <11.02.1911. Москва — Тифлис>
11. 2. 1911. ТИФЛИС ДИДУБЕ ЭРН
- ОПРАВДАН-
264. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <12.02.1911, Москва — Тифлис>
12 февраля 1911 г.
<…> Вчера отправил тебе телеграмму, а сегодня, только что встав (в 12 часов!), сажусь тебе за письмо. Прости, что не писал тебе эти дни. Во-первых, бегать пришлось неимоверно (для суда), во-вторых, ты знала мое основное настроение и отношение к суду, т.е. о чем было еще писать, когда вся наша жизнь ставилась на карту <…> Теперь это все уже в прошлом, но как тяжело было вчера. Этот суд совсем не был похож на прошлый. Когда я приехал с Булгаковым (настолько неимоверно волновался), Сытин[1024] просил меня: "Уезжайте, сегодня такой состав суда, что мы пропадем!". Но я уже заявился судебному приставу и кроме того твердо решил или сесть, или кончить эту канитель неопределенности и ожидания. Сытин был готов подействовать на пристава "по-своему"[1025], но я настоял. Председательствовал не Разумовский, а Циммерман. Тот был красив и корректен, а этот сущая обезьяна, к тому же рамолли[1026]. Но это было бы еще полбеды. Рядом с Циммерманом сидел Шадурский[1027], человек, по рассказам, чудовищно и сладострастно жестокий. Я рассказам не очень верил, но с первого же взгляда на Шадурского почувствовал, что все, что говорили о нем, правда. Он вошел в залу суда, нагло улыбаясь и цинически презрительно глядя на нас всех, как на какую-то шушеру. А на меня и Сытина он смотрел сладострастно, как гастроном на двух жирных устриц, сейчас долженствующих очутиться в его желудке. Во все продолжение разбирательства он непрерывно вмешивался, поддевал вопросами, нагло старался внедрить в сознание судей, что мы просто ловкие жулики. Он протестовал против рассмотрения судом моих сочинений (прокурор не протестовал), протестовал против прочтения отзыва Лопатина, словом, вел себя самым неистовым и, главное, активным образом. Вместо простого разбирательства и вникания в сущность дела, как было в прошлый раз, получилась ожесточенная, внутренно напряженная борьба. В этой борьбе стушевалось даже показание Булгакова, и несомненно сыграл большую рольотзыв Лопатина, который мы решили захватить на всякий случай. Фальковский[1028] говорил недурно, но не в нем было дело, а в чем-то другом. Из семи судей (три сословных и 4 судьи) три почти наверное за нас (судя по тому, как они держали себя), и три безусловно против нас. Получалась напряженная коллизия: убедит ли четвертого господин Шадурский или не убедит?
1024
1028
Фальковский Е.А., присяжный поверенный, возглавлял нелегальную марксистскую студенческую фракцию в Московском университете; на данном процессе — адвокат В.Эрна