Об Италии вспоминаем, как о радости. У меня осталось впечатление, что "Путь" стоит твердо, что редакция в общем спелась, и опасностей редакции не грозит. Думаю, что мой уход не может поколебать "Путь", не приведет его к разложению. Да так никто и не ставил вопроса.
Григорий Алексеевич поправился и был очень мил и чуток. Отрадно было, что с Сергеем Николаевичем я до многого договорился интимно и откровенно. С его "Философией хозяйства" я во многом радикально расхожусь. Мои отношения с С<ергеем> Н<иколаевичем> теперь улучшились. Не должны омрачаться и наши с Вами отношения моим уходом из "Пути". Люблю Вас как всегда. Как Вы себя чувствуете? Над чем работаете? Л<идия> Ю<дифовна> очень приветствует Вас и Евг<ению> Давыдовну. Она была больна ангиной и сейчас оправляется. Е<вгения> Ю<дифовна>. собиралась Вам писать. Крепко Вас целую и приветствую Е.Д. Пишите.
Любящий Вас
Николай Бердяев
Поклонитесь Муратовым[1169], когда увидите.
380. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[1170] <3.06.1912. Кореиз — Симбирск>
3 июня 1912 г. Кореиз
Дорогой Александр Сергеевич!
Меня начинает беспокоить, получили ли Вы мое письмо, написанное в ответ на Ваше, и содержащее разные указания по поводу Вашей монографии, а также и сообщение о смерти моего отца, последовавшей 21 апреля. Ответьте сюда немедленно, если нет, то я постараюсь повторить это письмо.
Гонорар Ваш повышен, как Вы хотели, но размер не может быть таков, каков Вам представляется, а меньше. Поездка по Волге не состоялась вследствие болезни Феди. Сейчас мы благополучны.
Ваш С.Б.
381. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1171] <12.06.1912. Бегичево — Москва>
Милая, дорогая, бесценная,
Вот, наконец, опять письмо моей ненаглядной Гармоси, такое нежное, милое, хорошее, какое бывает только после грозы. Ты справшиваешь, сержусь ли я и понимаю ли. Ангел мой, как теперь сердиться, когда я весь насквозь обласкан, и как не понять. Ведь и я все то же испытываю, тоску по тебе и жажду тебя видеть и поскорее хорошо, до дна переговорить перелить все, что накопилось в твою душу! Что делает расстояние! Теперь, размышляя спокойно, и я скажу, что, если бы выслушал от тебя с глазу на глаз еще и втрое сильнее против написанного в письме, то не рассердился бы. Но то, что в разговоре вдвоем выходит горячо и бурно, то же самое как-то ужасно холодно звучит в письме. Совершенно понимаю и то, что у тебя в душе закрадывается недоверие. При такой долгой разлуке это иначе и не может быть. Всякие письма, слова, "отвлеченное общение", как ты говоришь, ужасно холодно. Когда я тебя долго не вижу, и у меня часто закрадывается мучительное к тебе недоверие и кажется, что я совсем тебе чужд. А потом, когда тебя увижу, и почувствуювблизи, все это разом улетучивается. И как бы хотелось сократить время этой разлуки!
Вот ты пишешь, что от меня зависит быть счастливым человеком на свете! Родная моя, если бы знала, как это мало от меня зависит. Собраться и приехать к тебе, как это кажется просто — и как это на деле трудно. Вот я теперь опять стал ходить на свое ржаное поле и вижу там удивительно странные вещи: поле стало приподниматься[1172]. Колоски разбитые, надломленные в нескольких местах, все-таки живут, поворачиваются к солнцу, цветут. Иной держится на ниточке, а живет, но боишься тронуть, — а то ниточка того гляди оборвется.
Милая моя, дорогая, вот у меня дома — такой же надломленный колосок, который поворачивается к солнцу и живет, хоть и надломленный; но ты не поверишь, как я боюсь для нее всякого моего неосторожного движения. Всякий, даже маленький толчек воспринимается не могу сказать, до чего болезненно. Вот вдруг я неожиданно уеду в Москву без дела, явно для того, чтобы увидать тебя! Она скажет, что она даже этого желала, — а сама съежится и будет точно морозом побита. И все с таким трудом начавшееся медленное поправление остановится. Ну, как же тут уехать! В июле она знает, что необходимо. Ну а до тех пор, нужно, чтобы действительно была необходимость ехать, чтобы было дело, не терпящее отлагательств, но чтобы не видно было этого нетерпенья — видеть тебя, во чтобы то ни стало.
1169
Муратов Павел Павлович(1881—1950) — прозаик, историк, искусствовед, издатель, автор книги "Образы Италии" (1911—12; 1924), которая заново открыла для русского читателя страну классического европейского искусства. Б.Зайцев через много лет писал: "Вскоре и он попал в Италию и так же, как мы, навсегдапопался.Это была роковая встреча: она внесла его имя в нашу культуру и литературу — в высокой и благородной форме. Три тома "Образов Италии" посвящены мне "в воспоминанье о счастливых днях". В этом сходились мы вполне: для обоих лучшие дни были — Италия, а его слова относятся к 1908 году, когда вместе жили мы и во Флоренции, и в Риме. Во Флоренции, в том самом "Алберго Нуово Цорона д’Италиа", который открыли мы с женой еще в 1904 году. (Существует и сейчас, и даже очень процвел.) Оттуда вместе ходили смотреть "Ведова аллегра" в Политеама Назионале через улицу, за гроши видели знаменитого комика Бенини, вместе помирали со смеху. Под Римом солнечный ноябрьский день с блаженной тишиной Кампаньи проводили на вилле Адриана, на солнце завтракали, запивая спагетти, сыр прохладным фраскатти. <…> Рядом стоял осел и мило-бесстыдно ревел от избытка сил. Вдали, за серебристыми оливками, в голубовато-златистом тумане сияли горы. Да есть чем помянуть… Правда, "счастливые дни" — были они счастливы и в 1911 году опять в Риме (где с Павлом Павловичем и его женой Екатериной Сергеевной — вместе мы встречали Новый год). "Образы Италии" и явились плодом этих дней. Их корни в итальянской земле — как все существенное, они рождены любовью. Успех образов был большой, непререкаемый. В русской литературе нет ничего им равного по артистичности переживания Италии, по познаниям и изяществу исполнения. Идут эти книги в тон и с той полосой русского духовного развития, когда культура наша, в некоем недолгом "ренессансе" или "серебряном веке" выходила из провинциализма конца ХIХ столетия к краткому, трагическому цветению начала ХХ-го". //
1171
ОР РГБ ф.171.7.2б. л.4. Пчт.шт.отпр.: 12.06.1912., ст. Пятовская; из Бегичева в Москву.
1172
Е. Трубецкой был селекционером-любителем и вывел весьма урожайный и морозоустойчивый сорт ржи, которая в это лето сильно пострадала от града.