Прости, родная, за сумасшедшее письмо, но не могу не написать его тебе: ведь я из-за этого полночи проплакал. И не говори, что я — твое спасенье: потому что, чем больше ты это говоришь, тем мучительнее моя тревога, что я-то именно и заставляю тебя забывать о настоящем твоем спасении.
Целую тебя бесконечно нежно и крепко.
Получила ли ты первое мое письмо?
490. М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[1494] [? 1914. Москва — Москва]
<…> Я теперь решила потребовать от тебя за то, что ты уезжаешь[1495] и значит наносишь огромный удар по моей жизни, моим силам, за это я требую, чтобы ты успокоил мою душу и дал ей то, что ее может поддерживать!
Я требую, во-первых: чтобы ты никоим образом не печатал твоей работы раньше осени 15-го года.
Во-вторых, чтобы ты главные части твоей работы прочел тремя (все равно двумя) рефератами в Психологическом Обществе, в Научно-Философском и Религиозно-Философском Обществе. Все это глубоко важно для твоей работы, для твоего влияния, для значения твоей мысли. <…> Твоя главная, основная мысль выносилась, выяснилась и окрепла в тишине, и слава Богу! Это результат твоего уединения и работы! Но развиться, сделаться органической, получить кровь и плоть эта мысль должна в борьбе, в столкновении с другими, все-таки умными и знающими. Это еще только начало: твое общение с твоими семинаристами. Теперь твоя мысль и твое влияние должно распространиться на более опытных в философии <…>
491. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1496] <9.02.1914. Бегичево — Москва>
Милая Гармося,
Уезжая на этот раз из Москвы, остался под одним очень милым твоим впечатлением — пылкой защиты Фихте против Булгакова. Я тобой тогда все время любовался, и ты доставила мне большую радость! До сих пор я видел тебя мечущей громы только против меня и только подозревал, что умеешь так метать их и против моих обидчиков, но никогда не видел тебя сам в этой роли, а теперь увидел. Спасибо тебе, душа моя милая, я понимаю, что в лице Фихте, которого я люблю, ты защищала меня. И хорошо ему (т.е. Булгакову) влетело. То, что он говорил про "люциферианство" Фихте удивительно трафаретно и пошло. И Рачинский этого недостаточно понимает: иначе он осторожнее относился бы к этим очередным выставкам наших кустарных изделий, которые называются у нас "сборниками". Вот попробуй, подразни его, скажи, что Е<вгений> Н<иколаевич> называет наши сборники выставками кустарных изделий в философии! Что он на это скажет! Пожалуй, того наговорит, что потом и ты найдешь, что я чересчур вдаюсь в "острословие", оно же "скептицизм", оно же рационализм — одним словом совокупность всех тех "измов", вследствие которых моя бедная Гармося и недооценена, и непонята, и оставлена одна на свете, между тем, как я от рационализма бросивший "кустарей" — стал "дворянчиком, делающим визиты". Обрати внимание, что недавняя речь Рачинского в твоей гостинной — за имяславческий сборник была сказана как бы в защиту кустарного производства. "Не нужно знаний, не нужно подготовки, не нужно богословия, — нужна интуиция". Это именно признак кустарей.
Не сомневаюсь, что были в философии гениальные кустари (Якоб Бòме); но возводить их пример в метод, не имея их гения, — более, чем опасно: получится или что-нибудь вроде не то вяземских пряников — не то калужского теста, нечто пряное, слащавое и безвкусное с клеймом "Путь", за что нас пребольно высекут! Или же какое-нибудь кустарное "дерзновение" в стиле Бердяева. Какое счастье, что мы освободились хоть от "дерзновений" этих!
Но я напрасно и совсем даже нечаянно увлекся острословием! Совсем не для того я сел писать, а чтобы крепко поцеловать и поблагодарить мою милую пламенную защитницу и громовержицу, которой любовь я так сильно почувствовал в ее защите. А на кустарей я тебе пожаловался немного как ребенок, которого обижают, жалуется какому-нибудь женскому существу, его любящему (мать, старшая сестра и т.п.). Не обижайся за это сравнение! В настоящей любви женщины всегда собраны в одно все виды любви: в ней есть и сестра, и мать, и даже иногда — няня! Но это не значит, чтобы кроме этого не было еще другого более могучего и глубокого чувства женщины, по отношению к которому и материнское, и сестринское, и нянино — только привходящие, только "побочные тональности", которые не определяют, а только дополняют и украшают основной аккорд. И в этом-то невыразимая прелесть аккорда и состоит, что все тона в нем можно найти, и все заставить звучать, — когда пожаловаться как матери, когда поговорить как с другом (сестрой), а когда и крепко, крепко обнять как милую, любимую Гармоську.
1495
Вероятно речь идет о временном переезде Е.Н.Трубецкого в Петербург для участия в работе Государственного Совета, членом которого он был избран от Калужской губернии.