<…> Последнюю неделю я чувствовал себя плоховато, должно быть от ужасной погоды, хотя носа на улицу не показывал и все принимал ванны. Вчера к счастью погода прояснилась, и я вышел в Университет даже при солнце. Я ожидал, что студентов будет не больше 5-6 человек, ибо курс специальнейший и интересно лишь единицам. На самом деле пришло человек 35, и несмотря на то, что я ругнул немцев и отстаивал идею национальной философии, проводили меня дружными аплодисментами. В это время был у нас Рачинский, приехавший за тезисами наших речей. Когда он увидал мое заглавие: "От Канта к Круппу", он страшно заволновался и обронил М<арии> М<ихайловне>, что этого он не позволит. Когда М.М. рассказала об этом Вячеславу, спавшему во время визита Рачинского, Вячеслав страшно рассердился на Рачинского и тутти эуанти за то, что они ко мне так недоверчиво относятся. Несмотря на мои уговоры, он поскакал вниз к телефону и прямо сказал Рачинскому, что отказывается в виде протеста от участия в заседании. На Рачинского это подействовало ошеломляюще, Вяч. смутился и сказал, что сейчас поедет к Рач<инскому> изъясняться. Я решил ехать с ним, чтобы окончательно ликвидировать "инцидент". Г.А. страшно волновался, вплоть до слез, и все настаивал, что я делаю что-то ужасное. Когда я разъяснил содержание речи и воззвал к свободе мысли, которая должна быть священной для всех членов РФ общества, он постепенно успокоился[1597]. Т.к. мы много раз целовались и так как Г<ригорий> А<лексеевич> с истинной сердечностью ко мне относится, то "инцидент разрешился", и тем не менее из обмолвок Г<ригория> А<лексеевича> я понял, что он волнуется от того, что волнуется Трубецкой, от того, что волнуется Маргарита Кирилловна, от того, что волнуется Булгаков. Между ними идут какие-то сепаратные разговоры обо "мне", и все они очень боятся "меня". Сегодня утром приехал Рачинский и сказал, что "все они" решили в содержание статей не вмешиваться и предоставить каждому оратору полную свободу. Из этого я заключаю, что вчера у "них" было обсуждение "проблемы неистового Эрна", и это меня настраивает даже весело <…>
526. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <23.09.1914. Москва — Тифлис>
23 сентября 1914
<…> Вчера приехала Вера[1598] с Димочкой[1599], и дом очень наполнился. Димочка прелестный мальчик, с нежным голоском и копной льна на голове, и очень смирный и добродушный. Я конфисковал у Веры несколько фотографий для себя. Лидия занимается на курсах Каспарянца[1600] — чтобы сдать весной экзамен за седьмой класс и в консерваторию у Вильшау[1601]. Теперь она стала вставать в семь часов, так что я ее вижу только за ужином. Ввиду двойственности ее занятий, я называю ее «двуединой ученицей». Она смеется. Вчера привезла с собой кота £Серба", который, можно сказать, в семье Ивановых занял самое видное место[1602] <…>
Волнения с моей речью все продолжаются. Г<ригорий> А<лексеевич> вчера много говорил с Вячеславом, а Булгаков со мной. Я правду сказать очень мало их понимаю и вчера вместо всяких разговоров приступил к писанию речи. Очень боюсь, что она выйдет все-таки "трудной", несмотря на всю свою остроту. Ну как Бог даст. Меня ужасно трогает, что ты так ждешь моих писаний и так веришь, что я напишу что-нибудь дельное и нужное. В тебе есть какая-то удивительная гармония и мера в этом отношении. Ты относишься к моим работам именно с тем самым чувством, которое живит, радует и вдохновляет. Только будь терпеливой. Ничего хорошего скоро сделать нельзя. Сегодня был удивительно хороший сухой день. В воздухе носились пылинки снега. И мне сразу от дня этого стало хорошо. Очень жду наступления морозов, я буду чувствовать себя совсем иначе <…>
527. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <25.09.1914. Москва — Тифлис>
25 сентября 1914 г.
<…> Сегодня я разоделся в синий костюм с новой крахмальной рубашкой, постригся и, вызвав своим "блестящим видом" дружное одобрение семейства Ивановых, отправился к Лопатину. Он уже прочел диссертацию, пишет отзыв и со своей стороны ничего не имеет против того, чтобы назначить защиту в текущем полугодии. Теперь, значит, дело только за Челпановым, который, я уверен, чинить препятствий не станет. Так как в октябре предстоит защита Аскольдовской диссертации, то я могу рассчитывать на конец ноября или на начало декабря. Для меня важно только покончить с этим в первом полугодии, чтоб потом можно было начать хлопотать о "кафедре" <…>
С моей речью дела пошли "тише". Повестки отпечатаны. Г.А. уже без запинки, не спотыкаясь, читает: "От Канта к Круппу". Трубецкой, который сначала заявил Рачинскому, что снимет свою речь, который потом меланхолически и безнадежно говорил: "Ну хорошо, пусть, пусть он читает!..", Трубецкой теперь "равеселился". Впрочем я его еще не видел, сужу по Рачинскому. У меня пока что выходит очень серьезно и очень кусаче. Кажется, дальше будет еще сильнее <…>
1597
После заседания (6.10.1914) «Он <Вяч. Иванов> рассказывает о лекции Эрна "От Канта (кантианства) к Круппу" — какую бурю негодования вызвал, и только один он, В.И., нашел достаточно мужества поддержать его. А немцы признали Эрна правым. Коген в одном письме говорит, что немцкие полководцы — ученики кантовских учеников. Так сильна у нас немецкая идеология. В этой войне
1601
Вильшау Владимир Робертович (1868 - 1957) - пианист, педагог; преподавал с 1909 по 1924 в Московской консерватории.
1602
Коты в доме Ивановых полушутя считались "домашним тотемом". В Римской музее-квартире Вяч. Иванова хранится портрет одного из котов работы художника Сергея Иванова.