– Что тебе нравится? Что ты хочешь сказать?
– Настоящее искусство рождается из разочарования. Счастье бесплодно.
– Ну, если так, то я – твою мать – настоящий художник!
– Эй, не забывай, что ты влюблен.
– Ты прав. Но мне верно только сердце, остальное – дерьмо, – уточнил Кемаль Бернат.
– Я бы с тобой поменялся. – Исмаил Адриа не лукавил.
– Я согласен. Но это невозможно. Мы обречены завидовать друг другу.
– Как тебе кажется, что о нас думает сеньора напротив?
Кемаль посмотрел на пассажирку, которая упорно разглядывала в окно теперь уже городской, но такой же серый и дождливый пейзаж. Кемаль был рад, что можно наконец не сидеть с каменным лицом, потому что, как бы ты ни был оскорблен, это очень трудно. Не спеша, словно это был плод долгих раздумий, он проговорил:
– Я не знаю. Но я уверен, что ее зовут Урсула.
Урсула взглянула на него. Она открыла и закрыла сумочку – чтобы скрыть смущение, подумал Кемаль.
– И у нее есть сын нашего возраста, – добавил Исмаил.
На подъеме повозка жалобно застонала, и возница стал яростно погонять лошадей. Подъем был слишком крут для повозки с двадцатью пассажирами, но спор есть спор.
– Можете выворачивать карманы, сержант! – крикнул возница.
– Мы еще не поднялись.
Солдаты, жаждавшие, чтобы сержант проспорил, затаили дыхание, как будто бы это могло помочь бедным животным взобраться на холм, где начинались дома Вета. Подъем был похож на медленную и мучительную агонию, и, когда наконец повозка была наверху, возница рассмеялся и сказал: Аллах велик, и я тоже – у меня отличные лошади. Ну что, сержант?
Сержант отдал вознице монету, а Кемаль и Исмаил с трудом сдержали улыбку. Желая встряхнуться после испытанного унижения, сержант стал выкрикивать приказы:
– Все сюда! Сейчас мы покажем этим армянам!
Возница с удовольствием закурил, поглядывая, как вооруженные до зубов и готовые на все солдаты спрыгивали с повозки и устремлялись к дому на окраине Вета.
– Адриа!
– Да?
– Где ты был?
– А?
Адриа посмотрел вперед. Урсула одернула жакет и снова уставилась в окно, очевидно равнодушная к делам этих двух турок.
– Может быть, ее зовут Барбара.
– А? – Ему пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в автобус. – Да. Или Ульрика.
– Если бы я знал, я бы не приехал.
– Если бы ты знал что?
– Что тебе не понравится мой рассказ.
– Перепиши его. Но попробуй вжиться в Амадеу.
– Главная героиня – Элиза.
– Ты уверен?
Турки помолчали. Наконец один из них сказал:
– Тогда обрати на это внимание, а то ты все описываешь с точки зрения Амадеу и…
– Ладно-ладно-ладно. Я перепишу. Хорошо?
На перроне Бернат и Адриа обнялись, и фрау Урсула подумала – ничего себе! Ох уж эти турки – прямо у всех на глазах! – и пошла в сторону сектора «B», который был дальше по перрону.
Обнимая меня, Бернат сказал: спасибо, сукин ты сын, правда, спасибо.
– Правда – сукин сын или правда – спасибо?
– Правда, что ты сказал про разочарование.
– Приезжай в любое время, Бернат.
Они не знали, что садиться в поезд нужно из сектора «C», и им пришлось бежать по перрону. Фрау Урсула увидела их снова уже из окна купе и подумала: боже мой, какие шумные.
Бернат, отдуваясь, запрыгнул в вагон. Прошла, наверное, целая минута, а он все стоял и с кем-то разговаривал, активно жестикулируя, поправляя рюкзак и показывая кому-то билет. Я не знал, что лучше: пойти помочь ему или пусть сам разбирается, не надо ему мешать. Бернат наклонился, выглянул в окно и улыбнулся. Наконец он устало сел и снова посмотрел на Адриа. Когда провожаешь на вокзале близкого друга, нужно уходить сразу, как только тот сел в вагон. Но Адриа уже упустил этот момент. Он улыбнулся в ответ. Затем они стали смотреть каждый в свою сторону. Одновременно взглянули на часы. Три минуты. Я набрался мужества, помахал ему на прощание рукой; он, кажется, даже не пошевелился, и я ушел не оглядываясь. Тут же на вокзале я купил «Frankfurter allgemeine»[219] и стал листать ее в ожидании обратного автобуса, пытаясь отвлечься от противоречивых мыслей о недолгом пребывании Берната в Тюбингене. На двенадцатой странице – заголовок краткого сообщения, всего одна колонка. «Психиатр убит в Бамберге». В Бамберге? Это в Баварии. Бог мой, ну кому понадобилось убивать психиатра?