– Нет. Кто бы вас ни послал – добро пожаловать.
– Меня зовут Элм.
– Спасибо за доверие, Элм. Не поймите меня превратно, но я должен попросить вас сменить работу.
– Я выполняю последние поручения. Ухожу на покой.
– Я был бы рад, если б это было ваше последнее задание.
– Этого я обещать не могу, доктор Будден. Я хотел бы задать вам один деликатный вопрос.
– Давайте! Я ведь только что задал вам такой же.
– Почему вы сами не отдали себя в руки правосудия? Ведь когда вы вышли из тюрьмы, то считали, что не искупили свою вину… а значит…
– Ценой тюрьмы или смерти я не смог бы исправить зло.
– Как же вы хотите исправить неисправимое?
– Мы живем одной общиной на дрейфующей в пространстве скале, как будто все время ищем в тумане какого-то Бога.
– Не понимаю вас.
– Естественно. Я хочу сказать, что можно исправить зло, причиненное одному человеку, сделав добро другому. Но зло должно быть исправлено.
– А кроме того, вам было бы неприятно, чтобы ваше имя…
– Конечно. Мне бы это было, безусловно, неприятно. Моя жизнь, с тех пор как я вышел из тюрьмы, заключалась в том, чтобы прятаться и исправлять. Сознавая, что мне никогда не исправить то зло, которое я сотворил. Десятки лет я ношу это в себе и еще никогда никому об этом не говорил.
– Ego te absolvo и прочая и прочая… Так?
– Не смейтесь. Однажды я уже попытался исповедаться. Но беда в том, что мой грех слишком велик, чтобы его простили. Я жил, ожидая вас и зная при этом, что, когда вы появитесь, я все еще буду лишь в начале пути.
– Да, я помню, если раскаяние достаточно…
– Да бросьте… Вам-то откуда знать?
– Я получил религиозное образование.
– И оно вам пригодилось?
– От кого я это слышу!
Оба снова улыбнулись. Доктор Мюсс пошарил под халатом в рубашке. Его собеседник мгновенно наклонился над столом и схватил его за запястье. Врач потихоньку вытащил грязную сложенную тряпицу. Увидев ее, посетитель отпустил руку. Доктор Мюсс положил на стол тряпицу, которую когда-то, очевидно, разрезали пополам, чтобы разделить на два куска, и, словно священнодействуя, развернул ее. Она была размером полторы ладони на полторы и кое-где хранила следы клетки из белых и голубых нитей. Посетитель с любопытством взирал на тряпицу. Потом бросил взгляд на врача. Тот сидел с закрытыми глазами. Молился? О чем-то вспоминал?
– Как вы решились сделать то, что сделали?
Доктор Мюсс открыл глаза:
– Вы не знаете, что я сделал.
– Я изучил документы. Вы организовали группу врачей, которые занимались тем, что нарушали клятву Гиппократа.
– Вы, несмотря на профессию, хорошо образованны.
– Как и вы. Не могу не воспользоваться возможностью, чтобы сказать вам, что вы мне отвратительны.
– Я заслуживаю презрения убийц. – Он закрыл глаза и сказал, будто затверженный текст: – Я согрешил против человека и Бога. Во имя идеи.
– Вы в нее верили?
– Да. Confiteor.
– А как же чувство жалости и сострадания?
– Вы убивали детей? – Доктор Мюсс посмотрел ему в глаза.
– Напоминаю, что здесь вопросы задаю я.
– Хорошо. Значит, вы знаете, что при этом испытываешь.
– Видеть, как плачет ребенок, которому заживо сдирают кожу, чтобы посмотреть, каково действие инфекций… и не испытывать сострадания…
– Я не был человеком, отец мой, – признался доктор Мюсс.
– Как же, не будучи человеком, вы смогли раскаяться?
– Не знаю, отец мой. Mea maxima culpa[337].
– Никто из ваших коллег не раскаялся, доктор Будден.
– Они знали, что их грех слишком велик, чтобы просить прощения, отец мой.
– Кое-кто покончил с собой, а некоторые сбежали и попрятались, как крысы.
– Кто я, чтобы судить их? Я такой же, как они, отец мой.
– Но вы единственный, кто хочет исправить зло.
– Будем объективны: с чего мне быть единственным?
– Я изучил много документов. Например, касающихся Ариберта Фойгта.
– Что?
Несмотря на все самообладание, доктора Мюсса передернуло судорогой, едва он услышал это имя.
– Мы его отловили.
– Он это заслужил. Да простит меня Господь, ведь и я это заслуживаю, отец мой.
– Мы его наказали.
– Не могу ничего сказать. Это слишком тяжело. И вина слишком глубока.
– Мы отловили его уже много лет назад. Вы этому не рады?
– Non sum dignus.
– Он плакал и просил прощения. И наложил в штаны от страха.