– Я пришел продать эти финики Азиззаде Альфалати, торговцу.
– Его нет, он вернется только вечером.
Именно в этом Али Бахр и хотел убедиться. К тому же он увидел ее лицо: гораздо, гораздо красивее, чем ему рассказывали на постоялом дворе в Муррабаше. Презренные женщины, как правило, бывают гораздо красивее остальных. Али Бахр поставил корзину с финиками на пол.
– Но они нам не нужны, – сказала она растерянно. – И я не распоряжаюсь в доме…
Он сделал пару шагов в ее сторону и простер руки, нахмурив брови и говоря: я хочу раскрыть твою тайну, малышка Амани. И, сверкая глазами, сухо добавил:
– Я пришел во имя Всевышнего покарать богохульство.
– Что вы хотите сказать? – перепугалась прекрасная Амани.
Он подошел еще ближе к девушке:
– Я должен разоблачить твою тайну.
– Мою тайну?
– Твое богохульство.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Мой отец… он… он… разберется с вами.
Али Бахр не мог скрыть огонь в глазах. Он грубо приказал:
– Раздевайся, презренная тварь.
Вместо того чтобы повиноваться, зловредная Амани бросилась внутрь дома, и Али Бахр вынужден был погнаться за ней и схватить за шею. А когда она принялась звать на помощь, ему пришлось зажать ей рот одной рукой, в то время как другой он рвал на ней одежду, чтобы выставить грех на свет божий.
– Вот оно, богохульство!
Он сорвал с ее груди медальон. На шее остался кровавый след.
Мужчина разглядывал медальон на ладони. Какая-то фигура: женщина с ребенком на руках, а в глубине неизвестное раскидистое дерево. На оборотной стороне христианские письмена. Так, значит, сплетни женщин о прекрасной Амани были правдой: она поклонялась ложным богам или, по крайней мере, нарушала закон, запрещающий при любых обстоятельствах изготовлять, вырезать, рисовать, писать, покупать, носить, иметь, прятать изображение человека, хвала Всевышнему.
Он спрятал медальон в складках одежды, так как знал, что сможет выгодно продать его торговцам, которые следуют в Красное море и в Египет, со спокойной душой, потому что он-то не изготовлял, не вырезал, не писал, не покупал, не носил, не имел и не прятал никаких предметов с изображением человека.
Размышляя об этом и пряча медальон, он вдруг заметил, что у красавицы Амани под разорванным платьем виднеется похотливое тело, греховное, как сам грех. Недаром поговаривали некоторые, что у нее под легким платьем должно быть необыкновенное тело. На улице послышались крики муэдзина, созывавшего всех на зухр[347].
– Не кричи, а не то я убью тебя. Не вынуждай меня это делать, – предупредил он.
Он толчком заставил ее согнуться, прижал к полке, на которой хранились сосуды с зерном. Наконец-то она стояла голая, роскошная, рыдающая. И эта грязная свинья дала Али Бахру войти в себя, и это было такое блаженство, которого я не найду даже в раю, вот только эта женщина без конца всхлипывала, а я слишком забылся и закрыл глаза, унесенный волнами бесконечного блаженства, хвала В… о, наконец-то!
– И тут я почувствовал этот ужасный укол и, открыв глаза и очнувшись, почтенный кади[348], увидел перед собой глаза этой безумной и ее руку, все еще сжимавшую шампур, которым она пронзила меня. И от боли я не смог завершить молитву зухр.
– А как вы думаете, по какой причине она решилась напасть на вас именно тогда, когда вы погрузились в молитву?
– Думаю, она хотела украсть у меня корзину с финиками.
– Как, вы говорите, зовут эту женщину?
– Амани.
– Приведите ее, – сказал судья двум близнецам.
На колокольне церкви Консепсьо пробило полночь, затем час. Машин на улице давно уже почти не было слышно, Адриа не хотел вставать ни в туалет, ни для того, чтобы заварить ромашку. Ему не терпелось узнать, что скажет кади.
– Во-первых, тебе надлежит знать, – сказал кади, – что вопросы здесь задаю я. Во-вторых, тебе надлежит помнить, что если ты солжешь, то заплатишь за это жизнью. Говори!