– Я?
– Вторая скрипка квартета «Антигона».
На мгновение Бернат искупался в лучах своей славы. Он улыбнулся, польщенный.
– Какая у вас память! – сказал он, чтобы что-то сказать в ответ.
– У меня отличная память на лица, – сказала женщина, – к тому же вы такой высокий… – И добавила немного смущенно: – Только я не помню, как вас зовут.
– Бернат Пленса.
– Бернат Пленса… – Она протянула ему руку. – Лилиана Моор. Я слушала вас в Генте пару месяцев назад. Мендельсон. Шуберт. Шостакович.
– Ну да… Я…
– Я люблю сидеть в первом ряду, поближе к музыкантам.
– Вы сами играете?
– Нет. Я только меломан. А зачем вам информация о господине Альпаэртсе?
– Я по поводу скрипки… – Бернат немного помялся. – Я только хотел взглянуть на его фотографию. – И он улыбнулся. – Будьте добры… Лилиана.
Госпожа Моор задумалась на несколько секунд и ради квартета «Антигона» развернула монитор так, чтобы Бернату было видно. Вместо худого старика со слезящимися глазами, седыми волосами и большими оттопыренными ушами – чье присутствие поразило Берната, как удар током, во время той минутной встречи в кабинете Адриа, когда он принес другу компьютер, – с экрана на него смотрел человек грустный, но полный и лысый, с круглыми глазами цвета эбена, как волосы у какой-то из его дочерей, он не помнил точно какой. Вот ведь сволочи!
Женщина повернула экран обратно, Берната прошиб пот от досады. На всякий случай он повторил: знаете, я хотел купить у него скрипку.
– У господина Альпаэртса никогда не было скрипки.
– Сколько лет он провел здесь?
– Пять или шесть. – Она посмотрела в компьютер и поправилась: – Семь.
– Вы уверены, что на этой фотографии именно Маттиас Альпаэртс?
– Абсолютно уверена. Я работаю здесь двадцать лет. – И добавила с гордостью: – Я помню все лица. Другое дело – фамилии…
– Может, кто-то из его родственников…
– У господина Альпаэртса не было родственников.
– Ну, может, какой-нибудь очень дальний родственник…
– У него никого не было. Всю его семью убили во время войны. Они были евреи. Выжил он один.
– И не осталось совсем никакой родни?
– Он, несчастный, без конца рассказывал свою трагическую историю. Мне кажется, в конце концов он совсем свихнулся. Все рассказывал и рассказывал, потому что…
– Чувствовал себя виноватым.
– Да. Постоянно. Всем вокруг. Этот рассказ стал смыслом его жизни. Он жил, чтобы рассказывать, что у него было две дочери…
– Три.
– Три? Ну, значит, три, их звали так-то, так-то и так-то…
– Амельете с волосами черными, как эбен, Тру с волосами цвета благородного дуба и солнечно-рыжая малышка Жульет.
– Так вы его знали? – удивленно спросила женщина, широко открыв глаза.
– В некотором смысле. А много людей знает эту историю?
– Из здешних обитателей – многие. Те, что еще живы, конечно. Он ведь уже несколько лет как умер.
– Да, понятно.
– Лучше всех его изображал Боб.
– А кто это?
– Его сосед по комнате.
– Он жив?
– Более чем. У нас из-за него вечно проблемы. – Она понизила голос и доверительно сообщила второй скрипке квартета «Антигона», высоченному как каланча: – Устраивает старикам тайные турниры по домино.
– А я мог бы…
– Да. Хотя это против всех правил…
– Во имя музыки.
– Именно! Во имя музыки!
вермеер
В комнате для посетителей лежало несколько газет на голландском языке и одна на французском. На стене висела дешевая репродукция картины Вермеера [415] : женщина, стоявшая у окна, с удивлением смотрела на Берната, словно тот только что вошел в комнату, изображенную на полотне.
Старик появился через пять минут. Худой, со слезящимися глазами и густой седой шевелюрой. Судя по его поведению, он не узнал Берната.
415