Длинное письмо, которое я писал тебе, заканчивается. Je n’ai fait celle-ci plus longue que parce que je n’ai pas eu le loisir de la faire plus courte[429]. После стольких напряженных дней наступил отдых. Начало осени. Итог подведен, и настало утро. Я включил телевизор: там заспанный диктор объявлял погоду; он меня уверял, что в ближайшие часы наступит резкое похолодание и пройдут ливневые дожди. Он напомнил мне Виславу Шимборскую[430], которая говорила, что, хотя завтрашний день обещает быть солнечным, тем, кому жить дальше, не помешает зонтик. Ко мне это не относится, мне зонт уже не понадобится.
В палате, соседней с cinquantaquattro, тоненькие детские голоса спели Fum, fum, fum [431] , потом раздались нарочито громкие аплодисменты, и женский голос сказал:
– С Рождеством, папа! – Молчание в ответ. – Дети, скажите дедушке: «С Рождеством!»
В это самое время и начался переполох. Кто-то, может быть Джонатан, вышел из cinquantaquattro перепуганный:
– Вилсон!
– Да?
– Где сеньор Ардевол?
– В cinquantaquattro, где ж еще?
– Так вот нет, его там нет.
– Господи боже, как нет?
Вилсон открыл дверь в палату с нехорошим предчувствием, говоря: дорогой, золотой наш. Но ни дорогого, ни золотого там не было. Ни в кровати, ни в инвалидном кресле, ни у стены, которая колется. Вилсон, Джонатан, Ольга, Рамос, Майте, доктор Вальс, доктор Роуре, а через четверть часа доктор Далмау, Бернат Пленса и весь персонал лечебницы, который не был на дежурстве, стояли на ушах, разыскивая Адриа на террасах, в ванных комнатах, во всех палатах и служебных помещениях, в ординаторских, в кабинетах врачей и во всех шкафах. Господи, господи, господи боже ты мой, как это может быть, если бедняга практически не ходит? Ónde estás? [432] Позвонили даже Катерине Фаргес – а вдруг ей придет в голову, где он может быть… Затем, когда за дело взялись полицейские, стали смотреть и вокруг лечебницы, прочесали парк Кольсерола, ища за деревьями, у родника в густой роще и, не приведи господи, на дне озера. А Бернат думал: Teno medo dunha cousa que vive e que non se ve. Teno medo á desgracia traidora que ven-e que nunca se sabe ónde ven [433] . Adria, ónde estas? Потому что один Бернат мог знать правду.
В тот день, похоронив отца настоятеля, они должны были навсегда уйти из монастыря, оставив его пустым, отдав на съедение лесным крысам, которые, невзирая на монахов, хозяйничали в священном месте испокон веков, хотя и не носили бенедиктинской сутаны. Вместе с летучими мышами, поселившимися в алтаре часовенки Сан-Микел, которая возвышалась над графской могилой. А всего через несколько дней до монастыря доберутся и лесные гады, и они ничего не смогут с этим поделать.
– Брат Адриа…
– Да?
– У вас совсем плохой вид.
Он огляделся. Они были одни в церкви. Дверь открыта. Только что, еще затемно, люди из Эскало похоронили настоятеля. Он посмотрел на свои ладони и тут же счел этот жест неуместным. Потом покосился на брата Жулиа и спросил тихо: что я тут делаю?
– То же, что и я. Мы готовимся запереть Бургал.
– Нет, нет… Я живу… Я здесь не живу.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– Что? Как?
– Садитесь, брат Адриа. К сожалению, мы не торопимся. – Брат Жулиа взял его за руку и усадил на скамью. – Садитесь, – повторил он, хотя тот уже сидел.
Снаружи розовоперстая заря уже окрашивала темное небо, и птицы радостно защебетали. К их веселому щебету присоединился даже какой-то петух из Эскало.
– Адриа, золотой, куда же ты спрятался? – И шепот: – А вдруг его выкрали?
– Не говори глупостей!
– И что нам теперь делать?
Брат Жулиа с удивлением посмотрел на монаха. И промолчал, обеспокоенный. Адриа еще раз настойчиво спросил: что же делать, а?
429
Я не написал более пространное письмо только потому, что мне было недосуг писать короче
430
433
Я боюсь того, что живет, но не видно глазу. Боюсь предательского несчастья: оно придет, но чего коснется, знать нельзя