– Ну а что? Если ты слишком молод, то ты слишком молод. Если ты слишком старый, то – слишком старый. Да и не старые мы вовсе. У меня целая жизнь впереди. По крайней мере, полжизни, так?
– Ты слишком взвинчена.
Это объяснимо: в этом процессе развода и раздела, где все было заранее просчитано, Бернат среди прочего потребовал, чтобы квартиру она оставила ему. Вместо ответа она взяла его скрипку и выбросила в окно. Уже спустя пару часов она получила заявление мужа о нанесении серьезного вреда имуществу и побежала к своему адвокату, а тот выбранил ее, словно ребенка: это не игрушки, сеньора Пленса. Все очень серьезно. Если вы хотите, я возьмусь за это дело, но вы должны будете следовать моим рекомендациям.
– Да если я еще раз увижу эту долбаную скрипку, то снова выброшу в окно – и пусть меня сажают.
– Так мы не договоримся. Вы хотите, чтобы я вел ваше дело?
– Естественно, за этим я и пришла!
– Что ж, вы можете ругаться с ним, ненавидеть его и даже бросать тарелки в его голову. Тарелки – но не скрипку! Это очень серьезная ошибка!
– Я хотела сделать ему больно.
– И вам это удалось. Причем самым идиотским образом, извините за прямоту.
И он изложил стратегию защиты, которой она должна была следовать.
– А сейчас я рассказываю о всех своих бедах, потому что ты моя лучшая подруга.
– Плачь, не стесняйся, дорогая. И тебе станет легче. Я знаю.
– Судья – женщина – приняла во внимание все ее доводы. Только подумай: как несправедливо бывает правосудие! Ей всего лишь вчинили штраф за повреждение скрипки. Она его не заплатила и платить не собирается. А инструмент четыре месяца лечили на улице Баге, но, мне кажется, он все равно звучит не так, как прежде.
– Хороший инструмент?
– Еще бы! Французская скрипка конца девятнадцатого века из Мирекура. Тувенель![141]
– Почему ты не потребуешь, чтобы она выплатила тебе штраф?
– Не хочу больше ничего слышать о Текле. Сейчас я ненавижу ее каждой клеткой. К тому же она настроила против меня сына. Это почти так же непростительно, как уничтожение скрипки.
Молчание.
– Я хотел сказать наоборот.
– Я тебя понимаю.
Иногда в больших городах попадаются улочки, на которых в ночной тишине шаги отдаются гулким эхом. И тогда кажется, что вернулись прежние времена, когда нас было немного, все друг друга знали и приветствовали при встрече. В ту эпоху, когда Барселона ночью тоже засыпала. Бернат и Ксения шли по переулку Перманьер – пустынному, словно из другого мира. Они слышали лишь свои шаги. Ксения была на каблуках. И вообще при всем параде. Разодетая, хотя встретились они почти случайно. Стук каблуков отдавался в ночи ее глаз. Она красива без всяких причин.
– Я понимаю твою боль, – сказала Ксения, когда они вышли к улице Льюрия и погрузились в шум торопливых такси. – Но надо перестать об этом думать. Лучше не рассказывай никому.
– Ты сама спросила.
– Откуда мне было знать…
Открыв двери в квартиру, Бернат пробормотал: земля – круглая, вот и снова Борн [142] . Он объяснил, что жил в этом районе, когда был маленьким, и теперь, по воле случая, после развода снова оказался здесь. И я рад этому – у меня столько воспоминаний связано со здешними улицами. Хочешь виски или чего-нибудь еще?
– Я не пью.
– Я тоже. Но держу алкоголь для гостей.
– Тогда воды, пожалуй.
– Эта стерва не дала мне остаться в собственном доме. Пришлось начинать жизнь заново. – Он распахнул руки, словно хотел разом обхватить всю квартиру. – Но я рад, что вернулся в свой квартал. Проходи!
Он показал, куда идти. И сам прошел вперед, чтобы зажечь свет.
– Я думаю, люди движутся вперед, но потом обязательно возвращаются к началу. Человек всегда возвращается к истокам. Если только смерть не помешает.
Это была большая комната, задумывавшаяся как столовая. В ней стояли диван, кресло, круглый стол, два пюпитра с нотами, шкаф с тремя инструментами внутри и заваленный бумагами стол с компьютером. А у стены – стеллаж, забитый книгами и партитурами. Комната словно собрала в себе итог всей жизни Берната.
141
В Мирекуре в XVIII–XX вв. работала мастерская известных мастеров-лютье семьи Тувенель.