И тут неожиданно вошла в номер мама. Как это ей удалось так быстро найти меня? Мы обнялись. Боже, сколько у нее седых волос! Моя вина. А у нее одна забота: как выглядит сын? Осмотрела и, видно, осталась довольна. Повернулась к Але.
Обе молча глядели друг на друга. И по каким-то неуловимым признакам, понятным только женщинам, совершенно точно определили свои отношения. Не говоря ни слова, Аля бросилась к маме и крепко прижалась к ней.
— В каждом письме Глеб пространно описывал мне достоинства своей партнерши, — улыбалась мама, обнимая Алю. — Наивная мужская хитрость! Будто можно при помощи такой рекламы навязать сердцу матери какое-либо чувство. Я и так давно уже полюбила тебя, Аля.
Аля сняла с мамы пальто и усадила ее в кресло.
— Ты опять в Москве, Глеб, значит, обрел прежнюю форму? Я очень горевала, сознавая, что в прошлый раз травмировала тебя своими откровениями. Извини, мальчик мой, больше это не повторится. Живи, как подсказывает тебе твой разум. Я окончательно смирилась…
— А отец? — затаил я дыхание.
Она ответила не сразу.
— С отцом сложнее… На днях ученый совет выдвинул его кандидатуру в академию. А вчера будущий академик прочел в газете объявление о том, что в цирке весь вечер у ковра будет кувыркаться его сын — Глеб Колышкин.
— Это отец так сказал?
— Нет, он ничего не сказал… Ах, Глеб, Глеб, неужели нельзя скрыться опять под псевдонимом?
— Мама, пойми, мне теперь не стыдно выступать под своей фамилией. Я сейчас на манеже совсем другой…
Кинулся к чемодану, выхватил ленинградскую фотографию и протянул маме. Она взглянула на фото, глаза ее потеплели, на губах появилась улыбка, но тут же исчезла. Она вернула мне карточку, не оставила у себя. Это кольнуло.
— Я надеюсь, ты придешь посмотреть меня, мама?
Она покачала головой:
— Не приду, Глеб. Это слишком опасно, и в первую очередь для тебя. Ведь упрямство не избавляет тебя от моральных мучений? А я не умею лгать ни себе, ни тебе. До чего бы ни дошла умом, все равно поделюсь с тобой только тем, что подскажет мне сердце. А я далеко не убеждена, что оно подскажет мне что-либо хорошее. Ты ведь и в прошлый раз был уверен, что твое творчество превосходно…
Нет, она не смирилась…
— Мама, я оделся, чтобы идти сейчас к отцу.
Она забеспокоилась:
— Нет, нет, Глеб, только не сейчас! У него в последние дни столько волнений, а с сердцем плохо. Он возвращается поздно, измученный. Знасщь, он стал совсем седой…
Опять моя вина.
— Но когда же, мама, наконец, увижу отца, когда?
Она только вздохнула.
— Потерпи, Глеб… Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе… через несколько дней.
Что же, ждал годы, подожду еще несколько дней.
⠀⠀
В день дебюта, вечером перед представлением, в нашу с Алей гримировочную ввалилась шумная компания: Колька с Ирой, Роберт и Жора.
Ира бросилась целовать Алю, ребята обступили меня.
— Ну ты карьерист! — орали они. — До Москвы добрался! В заслуженные метишь?
— Да уж не то, что вы, вечные студенты, — парировал я.
— Подожди, — грозились они, — будем режиссерами, попадешь нам на крючок, разделаем мы тебя!..
— Вы уж и так постарались, вот до чего довели! А все-таки нечестно это, братцы: приковыляли на первое представление. Это чтобы я лязгал зубами, да?
— В ножки нам поклонись, неблагодарный! Такие подвернулись тебе усердные клакеры[6], да еще бесплатные, а ты недоволен!
За шутками незаметно пролетели предстартовые минуты. Ребята ушли на места. Спасибо им, подняли настроение.
Аля открывала программу. Откатала свой вольтиж безупречно. Три раза выбегала кланяться. Раскрасневшаяся, счастливая, крикнула мне:
— Смелее, Глеб, публика превосходная!
Она не преувеличивала, «зимние» москвичи оказались активнее даже «летних» ленинградцев. Просто не ожидал такой дружной, такой широкой, простодушной реакции на мои шутки. Первая реприза прошла как миг, как яркое мгновение. Сопровождаемый аплодисментами, с ликованием влетел за кулисы. Аля ждала меня. Мы обнимались и хохотали.
Легко работал и весь вечер. Дебют прошел успешнее, чем я ожидал. Друзья-«клакеры» поздравляли с искренним изумлением.
На другой день работалось еще легче. Я обрел полное спокойствие. А как это важно для артиста! Не успокоенность, а внутреннее спокойствие — вот что позволяет артисту раскрыться до конца, превращает его творчество уже не в труд, а в радость, в наслаждение.
6
Клакёр (клакер) — это человек, нанятый для создания искусственного успеха (или провала) артиста или спектакля путём организованных аплодисментов, возгласов «браво!» или, наоборот, свиста и шиканья, происходящий от французского claqueur (хлопающий).