Илхарэсс! Сердце подпрыгнуло и истерично затрепыхалось где-то в горле.
— Скорее! Мы должны успеть! Ойо может побежать к своей хозяйке!
Сумрачные коридоры промелькнули в одно невыносимо длинное мгновение. Прорычав что-то страшное охране, я заставила расступиться блюдущих монарший покой гвардейцев, и мы втроём ввалились в покои королевы.
Илхарэсс в полном одиночестве всё так же расслабленно лежала на своей кушетке, пристально и немного недоумённо рассматривая свои руки.
— Ваше величество! — кинулась я к ней. — Мрай! Нит! Осмотрите комнату! Прикажите от моего имени выставить дополнительную охрану!
Никто не сдвинулся с места. Мрай крепко ухватил меня за плечо, притормаживая кипучую деятельность.
— Сон’йа? — Шаардрилл удивлённо вскинула брови. — Сегодня такой странный день, представляешь? Ойо появился. Нервный какой-то, злющий. Забрался мне на руки, расшипелся и грызанул за палец. Хотела отругать его, а он опять убежал, поганец такой. Наису хуже и хуже… А ещё это… — она раскрыла ладони и протянула их так, чтобы мне было лучше видно.
На нежной коже между холёных пальцев тянулись тонкие нити ярко-розовой сыпи, огибали с обеих сторон запястья и прятались в широкие рукава шёлковой одежды.
Мрай прикрыл глаза и окаменел.
— Это то, что я думаю? — илхарэсс растерянно взглянула на своего бывшего наложника.
Он кивнул, поиграв желваками.
— Сколько мне осталось? — монарший голос окреп и зазвучал властными нотами.
— До первых лучей восхода близнецов, — глухо ответил Мрай, ни единой эмоцией не выдавая своего состояния.
Примерно два-три часа. Опоздала…
Шаардрилл громко, заливисто расхохоталась.
— Я так и знала, что меня погубят мои привязанности, — смахнула она с ресниц случайную слезинку. — То, что никогда не должна себе позволять матрона Великого Дома. А всё твой отец, — зашипела она змеёй, — с него всё началось!
Мрай скрипнул зубами и сжал кулаки. Я накрыла стиснутые до побеления пальцы ладонью, сдерживая дроу от опрометчивых поступков.
— Моя самая безумная слабость, единственная неизлечимая хворь. Он ядом просочился под кожу, отравленным плющом обвил сердце, намертво приковал к себе с первого взгляда цвета ледяного лавендина[51]. Его Дом вздумал противиться моим матримониальным планам, и я сровняла его с землёй! Не пощадила никого, не взяла ни одного пленного! Только мой гордый Д`хар отправился в ограничителях и цепях к брачному ложу. Дерзкий, спесивый, непокорный… Даже его единственное дитя посмело ни единой черты не взять от собственной матери!
Я почувствовала, как у меня от удивления открывается рот. Нет, не может быть!
— Да, Сон’йа, — она зло, сумасшедше оскалилась, — Мрай никогда не был моим наложником. Он мой сын. Мрайд’дхар Айрахвэл ит Сарохх. Единственный уцелевший далхарт Нийдав’илла. Тот, кого я всю жизнь оберегала от лап Кровавой Паучихи, пользуясь всем: силой, хитростью, властью, чужими жизнями. Поправ все приличия, прятала в собственной спальне, назвав своей постельной игрушкой. Он — моя последняя надежда, — илхарэсс зябко обхватила себя руками, болезненно поморщилась. — Я тебя прошу, девочка, — белые глаза загорелись настоящей мольбой, — не как твоя королева, а как мать: сохрани ему жизнь. Слугой, наложником, мужем, кем угодно! И обещай отпустить, когда он захочет вернуть себе своё законное наследство.
— Обещаю, — повторила я ошеломлённым эхом за Шаардрилл, не в силах сразу осмыслить всё услышанное.
— А теперь — бегите! — дроу опять заулыбалась, заметив мои упрямо поджатые губы. — Сон’йа, отважная и наивная девочка, не будет никакого поединка! В Главном Храме делят власть, и никому долго не будет дела до безвестно сгинувшей ноамат, пусть и принадлежащей Первому Дому. Тебя оберегает лишь моё имя и покровительство. Как только меня не станет, на твоей шее защёлкнется трохх, и наложников ноамат, ставшей рабыней, никто не пощадит! Все слишком боятся даже упоминания о силе проклятых магов. Никто уже не отличит звероуста и атэрэл рохафай. Бегите, я знаю, что дряхлый книжный червь успел всё подготовить.
Илхарэсс мелко задрожала, её лицо покрылось испариной, на висках выступила зловещая розовая сыпь.
— Досточтимая, — я постаралась приблизиться к Шаардрилл, но остановилась, повинуясь её поднятой руке, — неужели ничего нельзя сделать? Как-то облегчить ваши страдания? Ну, хоть что-то?!
— Иди, дитя, — королева с тоской глядела на собственного сына, неподвижного, ушедшего глубоко в себя, с мёртвым остекленевшим взглядом, — не унижай меня своей жалостью. Торопитесь! Вам едва хватит времени выбраться за пределы города.
Дроу подошла к изящному столику с женскими безделушками и нащупала под столешницей неприметный рычажок. Щёлкнул скрытый механизм. Часть стены у камина отошла в сторону, открывая потайной ход. Мрай отмер, взял меня за руку, и в компании с Нитом мы ступили во влажную темноту теневого лабиринта родового гнезда Айрахвэл.
Я обернулась, прежде чем кромешная тьма отрезала нас от уютной гостиной. Шаардрилл с закрытыми глазами что-то тихо шептала нам вслед, прижав кончики пальцев к середине лба. Она вздрогнула, будто почувствовала мой взгляд.
— Обещай, — шевельнулись её губы, а мокрые ресницы открыли блестящий от слёз выцветший взгляд.
— Обещаю! — горячо шепнула в ответ.
Проход за нами закрылся.
Белый Воин
Лёгкий ветерок дохнул сладким цветочным ароматом, шевельнул прозрачную занавесь открытого настежь окна, разбавил застывший воздух влажной прохладой вечерних сумерек. Не по-земному громадное солнце Дошхора втискивало свои золотые бока между зазубренных горных вершин, окрашивая снежные пики янтарно-розовым цветом, и они казались осколками подтаявших леденцов в липких руках сластёны.
К Рассветным Нагорьям мягко кралась ночь, милосердно укрывая от хмурого взгляда волшебную красоту светлоэльфийского города, мирно дремлющего в живописной зелёной долине. Город и сам походил на прекрасный сон со своими островерхими воздушными зданиями, ажурными мостами и рукотворными водопадами, вписанными в природный ландшафт так, чтобы не перекраивать дикую красоту, а гармонично её дополнять. Искусные руки и магия окхилин умели создавать удивительные картины, где единому замыслу подчинялись ветер и вода, цветы и деревья, звуки и запахи. И всё это великолепие своей прилизанной идеальностью, слащавостью, приторной до изжоги, не вызывало ничего кроме выматывающего раздражения у обладателя прищуренных серых глаз.
Вонючее пойло обожгло горло, мощным хуком лупануло в голову, задёрнуло хмельной поволокой набивший оскомину идиллический пейзаж. Первостатейная дрянь. На чьём дерьме настаивается эта бурда, знать совершенно не хотелось. С паскудных хаглаков станется вымачивать в браге свои немытые бородёнки и называть сей «нектар» национальной гордостью с секретной рецептурой. «Храппа!» — колотили себя в грудь низкорослые утырки, причмокивали губами и скалили редкие острые зубы, что означало заверения в исключительном качестве отменного товара. Плевать. Главное, чтобы с ног валило. А не как все эти изысканные эльфийские вина, что слегка туманили голову и вместо обещанного веселья навевали чёрную тоску.
Хотелось приличного вискаря, водки, на худой конец. Хотелось нажраться до синих лебедей и провалиться в пьяный полубред, чтобы нырнуть в прежнюю жизнь, где всё оставалось на своих местах. Но даже крепкий алкоголь разучился дарить недолгую эйфорию сильнейшему стихийному магу, какого Дошхор не видел уже огромное количество лет.
Следующий глоток заставил поперхнуться, выбил злую слезу, смазал растительный орнамент на светлых стенах. Забористая хрень… Но до чего отвратная! Гадство!
Тонкостенный бокал разбился вдребезги, загадив своим содержимым отполированные до зеркального блеска полы. Изящный столик отлетел к окну, лишившись ножки, завалился на бок. Пузатая бутыль с глухим стуком покатилась по ковру, оставляя на кипенно-белом ворсе уродливые дурно пахнущие пятна. Внутри взметнулось злорадное удовлетворение, что удалось, хотя бы ненадолго, сломать эту педантичную идеальность, которая давила со всех сторон, хоть бейся головой о стену.