С роскошного тоста все и началось. Я сказала, что ничего не ела с утра и подожду хотя бы какую-то закуску. Еще я сказала, что я не слишком люблю текилу, но таких вещей вообще нельзя произносить перед очаровательными толстыми бухариками.
– Пусть раздвинутся эти стены и зайдут все, кого ты любишь, все, кто тебе дорог, войдет сюда, – сказал он бархатным голосом цыганского барона. – Неужели ты не выпьешь за это?
Секунду солоно, секунду горячо, три секунды кисло. В общем, Юн написал, когда Бахти уже предрекала мне мировую славу бельевого кутюрье. Они с Лесбеком плели полную лабуду, но лабуда звучала прекрасно, и когда посреди нескончаемого потока хвалы и восхищения («Корлан невероятно, невозможно красива», «Преступно красива!») Бахти написал Юн и спросил, что она делает, я едва ли не сама предложила пригласить его. Я не могу утверждать это точно, однако же на его приход требовалось как минимум мое одобрение, и я его, вне всяких сомнений, добровольно и определенно дала.
Неудачнику Юну было нечего делать в пятницу вечером, и примчался он тут же, и хотя в этом ресторане Юн еще ни разу не был, и хотя ему не хватало чутья, как устроены рестораны: где основной вход, в какой зал правильно будет повернуть, чтобы сразу нас найти, – в курящем зале искать нас не потребовалось. Мы отплясывали втроем, и отсутствие танцпола нас никак не сковывало – я самозабвенно изображала супермодель, прохаживаясь между рядами столов, Бахти и ее папа, зажмурив от удовольствия глаза, выделывали неожиданные, но пластичные движения под звонкий хит 80-х.
– You should never jump of the Merry-go-round[18], – провопила подбежавшая к Юну Бахти и взяла его за две руки. – Папа! – заорала Бахти, перекрывая довольных музыкантов. – Пап!
Лесбек кивнул дочери, не прекращая трясти своей большой круглой головой.
– Доча!
– Папа, это мой первый парень! – Она подвела к отцу сопротивлявшегося Юна. – Мой самый первый парень, представляешь!
– Сейчас мы за него выпьем! – Лесбек, танцуя, подошел к нашему столику, на котором уже стоял новый графин и рюмки. – Олежа! Ооо-лег! – позвал он, и наш официант Олег возник из ниоткуда. – Четвертую рюмку, у нас тут, видишь, пополнение!
Мы с Бахти тем временем взяли Юна под руки с двух сторон для вариации канкана. Я сделала смелый мах ногой, о котором всегда мечтала, и мой мохнатый тапок слетел со ступни и сбил торшер возле одного из столов.
– Кора, кроме вас никто не танцует! – Юн попытался отвести меня к диванчику и усадить.
– Нет, нет, мужики не танцуют! – пропели мы с Бахти в один голос.
– Девочки. – Он приобнял нас, но мы замкнули круг и понеслись в сиртаки.
– Кора, твоя обувь. – Юн правильно подумал, что это меня образумит: вспомнив о тапке, я без предупреждения отпустила Бахти, так что она едва удержала равновесие, и отправилась к столику, который стерег мой слайдер.
За столиком сидели одни парни, четверо или пятеро – симпатичные прощелыги с платками в нагрудном кармане, в сладких облаках вейпов – они подали мой черный, с пушистым длинным мехом, тапок так галантно, будто это была золотая атласная туфелька.
– Доча, тост! – завопил Лесбек и протянул Бахти и Юну по рюмке. – А где наша Корочка? – спросил он, хотя я стояла как раз напротив и все слышала.
Размахивая рукой с вновь обретенным тапком, я продолжала что-то втирать собравшимся – они кивали мне и приглашали за свой стол, но я хотела к своим.
– Ко-ра, Ко-ра, Кор-лан, – начали скандировать Бахти и ее папа. – Коооо-рааа!
Юн вызвался забрать меня назад.
– Не забирайте ее! – возмутился стол с погасшим торшером.
– Она вернется, – пообещал Юн.
– Я вернусь! – Я страшно обрадовалась этой перспективе.
Юн взял меня под локоть.
– Какой ты сегодня, – я с трудом сфокусировала взгляд, – какой ты сегодня бесстрашный.
– Я поднимаю свой бокал…[19] – встретил нас отец.
– Чтоб выпить за твое здоровье! – подпели мы с Бахти.
– И не вином хочу быть пьян, – распелся папа.
– Папа! – прервала его Бахти. – Папа, это Юн!
– Олег! – К отцу подошел официант, кореец около сорока. – Олежа, они утверждают, что это – Юн.
– Стало быть, так оно и есть, – нашелся тот.
18
Никогда не следует прыгать с карусели (