– А оно не врезается вам в попу? – спросила я у нее в лоб.
Она смущенно прихохотнула.
– Ну, врезается слегка, но я же примеряла поверх белья, там все мешало, к тому же кололи все эти этикетки – потом будет совсем по-другому.
– Не хочу вас расстраивать, – я как раз-таки хотела ее расстроить хотя бы на часть того, как она расстроила меня, – но голой попе будет еще больнее.
– Люди же как-то носят, – неуверенно сказала она, представив ощущение, с которым жесткая синтетическая ткань вопьется между ее мягких ягодиц.
– Люди совершают и не такие оплошности, – сказала я и откланялась.
Я не надеялась, что она возобновит свой заказ, но одно я знала точно: она не сможет носить свое боди ни поверх белья, ни без такового.
Больше мне нечего было делать в магазине, я и без того прекрасно знала весь их ассортимент, и я пошла домой. Я могла пойти сразу к светофору, но я решила снова пройти мимо ателье, попытаться взглянуть на него другими глазами. Возле двери меня поджидали.
– Рано ты заканчиваешь работу, – сказала Бота без приветствия. – Можешь себе позволить или заказов нет?
– Здравствуй, Бота. – Я удивилась, что она все еще беременна, наверное, мы не совсем правильно прикинули срок на свадьбе.
– Я смотрю, ты вообще многое себе позволяешь. – Бота смерила мою полуобнаженную фигуру на снимке неприятным взглядом. – Например, лезешь в чужую жизнь. – Она уставилась на меня вопросительно.
Мне захотелось сбить с нее эту важность.
– Бота, не нервничай. Тебе не тяжело стоять – может, тебе надо сесть внутри?
– Нет, блядь, не тяжело, – ответила круглая Бота в мягком спортивном костюме и плюшевом дутом жилете.
Должно быть, ей стало жарко: она зло расстегнула молнию жилета.
– Думаешь, так трудно понять, кто это сделал? Вы все, кто шлындает по клубам до тридцатника и после, – да вы просто завидуете нам, нормальным. Ты, – она ткнула в меня пальцем, – ты мне завидуешь. На тебе никто не женится. Да после такого, – она развернулась всем тяжелым от ее положения корпусом к моему снимку, – кто на тебе вообще женится? Ты, – сказала она, сделав ко мне шаг, – во всем виновата, и ты за это поплатишься.
– Тебе понадобилось три месяца, чтобы выяснить, кто мог сказать о тебе плохо, – ответила я, мое чувство вины отступило, стоило мне вспомнить, как она на ровном месте стыдила Бахти. – Три месяца: как же много у тебя было вариантов, как много людей в твоем близком окружении могут тебя не любить, и за все это время тебе не пришло в голову, чем ты заслужила эту нелюбовь? Но пройдет гораздо больше, прежде чем ты наконец поймешь еще одну, более важную вещь: вынуждать людей делать тебя счастливой разрушительно.
Бота вроде бы рассуждала верно: нас часто ведет зависть. И она считала, у нее есть то, чему я могу завидовать – деньги и муж. Но кому нужны такие деньги, которые не дают свободы, и кому нужен мужчина, которого надо удерживать документами и детьми? Я не стала объяснять ей следующее, потому что она бы не поняла: я не стремлюсь замуж не потому, что отвергаю эту идею, и не потому, что не чувствую себя готовой. Совсем наоборот, мне нравится думать о семье. Но я хочу встретить такого человека, в котором я не буду сомневаться, даже если мы никогда не поженимся. От которого я не буду нервно ждать предложения, потому что я буду счастлива.
Бота переводила гневный взгляд с меня на мою фотографию и обратно.
– Молодец, что посчитала, – наконец, сказала она, снимая сигнализацию с припаркованного в двух шагах от нас внедорожника. – Три месяца, да? Надеюсь, ты хорошо их провела, потому что это были последние благополучные дни в твоей жизни.
Глава 10
Мама с Ермеком Куштаевичем принимали сегодня важных гостей – бывшего директора музея, который теперь был главой одного большого фонда, и его жену. Мама уговорила меня присоединиться – вернее, не столько уговорила логически, чтобы я действительно захотела прийти, а давила, пока я не сдалась.
Мама настаивала на своем не так, как это делала миссис Беннетт[22]. Она не использовала очень женские конструкции, одновременно уклончивые и бестактные, она не заговаривала количеством сказанного, когда бы ты временно отключался и не замечал, в какой момент и на что согласился, не находила контрольных доводов. Нет, она просто нудела грубым низким голосом, таким громким и хриплым, что у меня через пятнадцать минут начинала болеть голова, снова и снова повторяя одно и то же и произнося тяжелые фразы, с которыми на первый взгляд не поспоришь и правильные возражения на которые раньше приходили мне через год, а теперь приходят в лучшем случае на следующий день.
22