Бахти помолчала.
– Ты права, – пристыдилась она. – Аневризма – это ужасно, она может лопнуть в любую секунду. Аневризма куда эстетичнее других болезней и до последнего никак не проявляется, и голова болит только когда упомянутой голове не достается внимания, и вся семья болеет по той же веской причине.
Оставшиеся тридцать тысяч Бахти сунула маме. Она посмотрела семь серий «Друзей» и вымыла голову лошадиным шампунем с дегтем в надежде, что тот смоет часть краски, но краска честно отрабатывала свои деньги.
Мама вернулась из магазина с жидким кордицепсом – и если б хоть на вечер у нее поднялось настроение от этого сраного, бесполезного БАДа. У Бахти бывало три вида болезней: простуда, понос и герпес, и ни одну из них кордицепс не мог вылечить. Может, он и не был лекарством: никто ведь не умеет читать иероглифы. От кордицепса у Бахти только слегка чесалось нёбо. «Ушла из дома с тридцатью тысячами, – пожаловалась ее мама. – А вернулась, в кармане – двадцать тенге. Даже на автобус не хватило, пришлось пешком пять остановок телепаться».
Бахти поймала отражение своих волос в серванте и ничего не сказала матери о кордицепсе. Она собралась, и за ней заехал водитель Баке. Они поужинали – вернее, Баке только пригубил виски и раскурил сигару, а Бахти, голодная и расстроенная, съела семгу со шпинатом, тыквенное тирамису и запила это лимонадом. Четверть часа спустя, когда Баке лег на нее сверху, ей показалось, она умрет в этом номере от заворота кишок. Минут через десять Баке сполз, включил телевизор и уснул. Во сне он похрапывал и что-то такое делал зубами, будто они все разом выпали и перекатывались туда-сюда.
Бахти мылась, пока одна половина тела не стала малиновой. Всю ночь она сидела на балконе с зажженной лампой и читала, постоянно прерываясь на Пинтерест[76], размышления Стивенса[77] о «великом дворецком».
Утро было свежим, ветер обдувал лицо, и она на мгновение почувствовала себя чистой, как после детской ванны в воскресенье.
– В молодости я был как ты, – Баке вышел на балкон и почесал Бахти за ушком, – никогда не спал.
Баке выпил кофе и быстро, безо всякого интереса, трахнул ее – только потому, она почти не сомневалась, что заметно было: она не хочет.
Бахти задремала уже дома, и снилась ей все та же дрянь: Таир красит ее волосы кордицепсом, в длинной коробке, вместо жидкого БАДа в стеклянной таре, лежат зажженные, искусственно пахнущие вишней сигары Баке.
Бахти позвонила Анеле, когда Анеля перебирала мужские ремни.
– Как дела? – виновато спросила Бахти.
– Все хорошо. – Анелин голос прозвучал нетвердо, будто это она звонила извиняться.
– Ты занята?
– Мы выбираем Саше гардероб, – с гордостью ответила Анеля, как будто работать бесплатным байером было почетно.
– Прикольно. Слушай, я тогда психанула, – зачастила Бахти. – Ты извини меня, пожалуйста, Анелька, реально, ну ты знаешь. Я погнала.
– Все в принципе нормально, – сказала Анеля увереннее. – Я же знаю, что ты так не думаешь.
– Вечером заеду за тобой? – обрадовалась Бахти.
– Я думаю, мы с Сашкой проголодаемся и пойдем куда-нибудь посидим. Я тут с двенадцати дня впахиваю за стилиста.
– Когда освободишься, напиши. Хотя бы покурим, – быстро успокоилась, что она прощена, Бахти.
– Давай, целую, – уже примирительно и мило ответила Анеля.
Понимаете, Бахти не умела просить прощения. Дело было не в словах, которые она произносила – только садист будет требовать извинений в определенной, детальной, унизительной форме, – но Бахти так просила прощения, будто бы это дело решенное. Будто, если она приносила извинения, ее обязаны были извинить, будто ее извинения не могли не принять. Она не просила прощения, она требовала его, потому что она уже успевала сама себя простить. Анеля, должно быть по привычке, сказала Бахти, что все нормально, но у нее оставался осадок – осадок, которого не заметила Бахти, осадок, который я взметнула на балете своими словами о Юне.
У Бахти была короткая, ненадежная память, но идиотский цвет волос каждый день служил ей напоминанием. Спать с Баке, чтобы выкрасить волосы и купить кордицепс. И когда она поняла, что ее настоящее хуже ее страхов, она решилась. Она решила бросить Баке, бросить его легко и быстро, как она бросила первого мужа, когда поняла, что он безнадежен, она хотела сделать это сразу же, но Баке был занят, он мог увидеться только следующим вечером, после балета. Бахти нервничала. Когда-то давно ребята советовали ей комедию, милую комедию из девяностых с Жаном Рено и Жераром Депардье, и чтобы унять волнение, Бахти поставила ее.
76