И еще я рубил – тоже что-то новенькое. Я с силой рубанул по носу, перерезав хрящ, придающий этому органу форму, и, прежде чем успел остановиться, чуть развернул лезвие, с силой дернув им к себе, и вся эта проклятая штука оторвалась. Далее я занялся ухом, отпилил его, словно плотник, однако не получил такого же удовлетворения, как от благодатного носа. Ухо сопротивлялось изо всех сил, и я так и не отрезал его полностью, а оставил болтаться на окровавленной ленте хряща.
Перенеся свое внимание вниз, я в приступе детской истерики принялся колоть ножом различные органы, остававшиеся во внутренностях, – механическое поднятие и опускание руки, кулака, острия ножа, и я чувствовал, как лезвие пронзает все то, что находилось внутри. Затем моя ярость выплеснулась за пределы собственно вскрытой брюшной полости и перешла на целые участки кожи на животе и в промежности; я колол, я втыкал, я вонзал, снова чувствуя, как острие проникает сквозь упругую эластичность кожи и попадает в расположенные под ней подкожные ткани, ощущая, как под моим безумным натиском разделяется и разъединяется человеческое желе. И вдруг я почувствовал себя обессиленным.
Я посмотрел на творение своих рук. Изуродованное лицо в темноте, которая окутывала площадь, казалось черным месивом. Для того чтобы передать в полной мере его истинный ужас, требовались краски, но насладиться этим зрелищем смогут «фараоны», а не я. Я не позволю себе осмотреть тело. Я не обладаю излишней чувствительностью. Разве смог бы чувствительный человек сотворить подобные зверства? Наверное, я все еще не оправился от шока, и тут до меня вдруг дошло, что уже прошло много времени и меня ждут другие дела. Поднявшись на ноги, я убрал нож за ремень, стащил с рук промокшие насквозь перчатки и убрал их в карман; убедился в том, что фартук – очень важная деталь – по-прежнему в одном из карманов сюртука, а отрезанный орган женщины – в другом, и без единого звука развернулся.
Я пересек площадь, держась в тени. Я не хотел уходить тем же путем, каким пришел, через проход на Митр-стрит, потому что тот полицейский, возможно, описал полный круг, совершая свой обход, и как раз сейчас шел по этой улице, а у меня не было никакого желания столкнуться с ним, покидая площадь. Вместо этого я повернул в темноту, где его видел, обнаружил между двумя зданиями узкую дорожку, вымощенную кирпичом, и поспешил по ней. Услышав пронзительный, надрывный звук полицейского свистка, я понял, что тот констебль или его товарищ только что обнаружил тело. Еще одно чудесное спасение! Я, как ни в чем не бывало, шел вперед до тех пор, пока проход не вывел меня на темную улицу, уходящую вправо к Олдгейт, а влево – в полную темноту. Должно быть, это была Дьюк, с которой несколько минут назад и появилась моя птичка. Выбрав темноту, я вскоре вышел – безумие! – на другую Дьюк-стрит. Следовательно, я находился на пересечении Дьюк и Дьюк, и несмотря на кровавые происшествия этой ночи, я не смог сдержать усмешки по поводу абсурдности подобной ситуации и нескольких столетий ошибок и недоумений, порожденных ею. Вскоре я уже оказался за Хайндсдитч и направлялся неспешным шагом к следующему делу на сегодняшнюю ночь. Что же касается того, что происходило в том крохотном закутке Лондона, который я оставил позади, я не имел об этом ни малейшего понятия, и мне было абсолютно все равно.
Глава 16
Воспоминания Джеба
Тут все было по-другому. Во-первых, «пилеров»[28] никак нельзя было назвать озлобленными лакеями в классовой войне между рядовыми констеблями и детективами; во-вторых, в Сити не маячила зловещая фигура сэра Чарльза Уоррена, внушающая страх и смятение в умы его плохо обученных, запуганных подчиненных.
Все это относится к более высокому уровню профессиональной эффективности полиции Лондонского Сити по сравнению со своими отсталыми в интеллектуальном отношении собратьями из полиции Большого Лондона. «Пилеры» сохранили место преступления в значительно большей чистоте: никто не слонялся взад и вперед в бредовой надежде найти что-нибудь такое, в чем даже он увидел бы «улику» – например, записку со словами: «Я – убийца, и я проживаю на улице Перерезанных Глоток, дом номер 15». Тот, кто руководил осмотром, определил каждому зону, в которой работал только этот человек и он один, и полицейские ползали на четвереньках, осматривая, изучая, ощупывая. Первым делом я отметил то, что они принесли с собой большое количество фонарей, с которыми ходят констебли, и хоть фонари эти были тусклыми, их обилие помогло более или менее прилично осветить место. «Бобби» из столичной полиции такое и в голову не пришло бы. Но самым поразительным было то, как полицейские обращались с нами, ребятами из прессы.
28
«Пилер» – английский полицейский, в первую очередь из полиции Лондонского Сити (по фамилии министра иностранных дел Р. Пиля, в 1829 г. реорганизовавшего лондонскую полицию).