Поэтому когда через три дня в назначенный срок я пришел к профессору Дэйру, я испытывал возбуждение, к которому примешивался трепет. Я рассчитывал, что ему повезло больше, чем мне. Только сейчас до меня дошло, что я возложил на этого человека слишком большие надежды, внушив себе, что он станет нашим спасителем. Я был молод и очень впечатлителен.
Томас Дэйр жил рядом с университетом, в доме 26 по Уимпол-стрит, в большом особняке, более респектабельном, чем я себе представлял. Этот особняк говорил о приличных доходах, хотя сам Дэйр ни словом не упомянул об этом, не желая, как я только теперь понял, ничего раскрывать о себе. Я постучал в дверь, кутаясь в коричневое шерстяное пальто, чтобы защититься от холода поздней осени, поскольку ноябрь был уже не за горами. Отворившая дверь служанка-шотландка в годах окинула меня взглядом, привыкшим определять отбросы общества, и наконец нехотя промолвила:
– Сэр, профессор ждет вас.
Кивнув, я протянул ей свое пальто и прошел следом за ней в кабинет.
Профессор Дэйр был в красном бархатном халате с галстуком, лиловых брюках и бархатных тапках с вышитыми драконами, очень милых. Казалось, он только что возвратился домой с охоты. Вересковая трубка яростно торчала из поджатого рта, испуская терпкий аромат. Растрепанные светлые волосы были закинуты назад, благородные виски сияли, сильный нос прореза́л облако дыма подобно ятагану, каковым он и являлся, а голубые глаза внимательно смотрели на меня из-за круглых очков.
– Мне нравится ваш дом, – заметил я. – Красивый.
– По-видимому, мой отец совершил нечто такое, что принесло щедрое вознаграждение. Я все собирался спросить его об этом, но так и не сподобился. Мне не очень-то нравилось его общество. Жуткий тип. Однако я получаю удовольствие от денег, которых сам не заработал. Это упрощает жизнь, дает свободу жить в свое удовольствие и платить за все это.
Я осмотрелся вокруг. Гостиная походила на многие профессорские кабинеты, которые мне довелось посмотреть за лондонскими кирпичом и плющом: сплошные книги и кожа, с бронзовыми газовыми рожками для ночного освещения, такого важного для непременных званых вечеров, массивная мебель, способная проломить слоновий череп, и восточные ковры, готовые поведать все интимные подробности взаимоотношений халифа и Шехерезады тем, кто знаком с языком узоров. От всех прочих разновидностей жилищ в престижном Блумсбери ее отличал некий стиль, который можно было назвать «Горлом». Гостиная была весьма экстравагантно украшена всем, что имело отношение к Горлу. Неужели профессор Дэйр был Шерлоком Холмсом голоса?
То есть здесь все было посвящено тому, что связано с голосовыми связками и их элементами, от подробного изображения соответствующего органа в разрезе до подписей на латыни под всеми крошечными, похожими на цветки листьями и усиками; таблиц на стене, которые я сначала принял за те, что можно увидеть в кабинете окулиста, однако затем сообразил, что это буквы, именуемые гласными; а еще непонятные устройства на большом лабораторном столе, с виду похожие на орудия пыток, но на самом деле предназначенные для измерения дыхания, как интенсивности, так и постоянства, в том числе крошечная штуковина, напоминающая факел, в пламя которой, как я предположил, нужно говорить, и этот метод даст наглядное доказательство отсутствия или присутствия звука «х», чье существование ставит в тупик половину населения города[44].
– Должен сказать, вы подошли к фонетике серьезно, не так ли?
– Голос – это средство общения, а общение – это цивилизация, – ответил Дэйр. – Без одного мы теряем другое, свидетельством чего являются кровавые праздники под названием «война».
– Вы позволите это записать? Отличный афоризм!
– Пишите. Если вам угодно, можете присвоить себе авторство. Как я уже говорил, я выше славы. Я только хочу остановить этого мерзавца, кромсающего наших шлюх. Для меня этого будет достаточно.
44
Имеется в виду знаменитое лондонское просторечье «кокни», характеризующееся, в частности, тем, что начальная «х» перед гласной не произносится, зато слова, начинающиеся с гласного звука, произносятся с «х».