— Мистер Свэггер, я не имею права раскрывать вам детали моего расследования. Никаких имен, никакой информации. Все это исключительно для внутреннего пользования.
— У меня есть…
— У вас ничего нет, Свэггер. Бюро отнесется к Нику справедливо, обещаю. А если вы отправитесь в какой-нибудь крестовый поход, то потеряете нашу защиту. Последним на настоящий момент официальным действием Ника был звонок прокурору округа Кук, в котором он сообщил, что свидетель, покинувший место преступления, является сотрудником ФБР и, следовательно, его личность раскрыть нельзя. Вот почему вы не объявлены в федеральный розыск. Вы остаетесь на свободе исключительно благодаря решению Ника, которое, если честно, я считаю ошибочным. Не вздумайте сделать что-нибудь, что повредит Нику и выставит его в дурном свете.
— Кто-то должен его защитить. А вы, ребята, судя по всему, ни хрена не делаете.
— Давайте все обсудим спокойно. Если вы не собираетесь открываться, залягте на дно. Еще целую неделю ничего не произойдет; столько времени нам потребуется, чтобы сделать отчет идеальным. Тем временем комиссия проверит обвинения против Ника и выяснит, насколько они обоснованны. А вы уважайте наши правила, ведь у вас нет информации, оправдывающей активные действия, вы не можете назвать подозреваемых, все ваши поступки безосновательны и способны еще больше все запутать. Так что ведите себя хорошо. Могу я вам верить?
— Те же самые условия были у нас с Ником. Вы меня не арестовываете, а я не схожу с рельсов, не поставив вас в известность.
Чендлер застонала.
— Свэггер, вы скотина.
— Самая настоящая скотина, агент Чендлер, но честная. Если до этого дойдет, я буду действовать агрессивно, исправляя зло, надеюсь, в рамках закона, но если понадобится — за рамками. Я не буду кормить вас сказками, милая девушка. Я снайпер и займусь делом так, как принято у снайперов.
— Только одна неделя, в противном случае я прямо сейчас звоню прокурору округа Кук — и вы на первом месте хит-парада.
— Неделя так неделя. Проклятье, милая дама, с вами трудно договориться.
— Только одна неделя, — повторила Чендлер. — Да, кстати, эта стрельба в Чикаго. Вы отлично поработали, снайпер.
Глава 31
Головной убор казался не только нелепым, но и ненужным. Статья вышла с заключением эксперта, подтверждающим, что официальный запрос ФН и внутренний меморандум ФН распечатаны на одном и том же принтере, тем самым доказывая, что меморандум рожден в стенах ФН. Так какой же смысл в головном уборе? Но тот тип настоял, а потому Банджакс был в старой бейсболке «Янкиз». Он испытал неуютные мгновения: «Нью-Йорк джайентс» только что разгромили в пух и прах «Вашингтон редскинз»; вдруг какой-нибудь чересчур рьяный болельщик «Редскинз», допустим из Си-эн-эн или «Ю-эс-эй тудей», набросится на него с кулаками, увидев стилизованные инициалы «Н-Й» на бейсболке? Однако Дэвид быстро убедился в том, что на улицах Вашингтона не наблюдается особой лояльности каким бы то ни было брендам, и улыбнулся собственным мыслям. Каждый надевал на голову то, что вздумается, от шерстяного афганского паколя до бейсболок, провозглашающих верность командам всего мира. Наверное, найдется даже бейсболка «Тегеран мад хенс».[52]
Дэвид явился в редакцию с опозданием, как и подобает звезде. На самом деле ему не нравились дни больших сенсаций, его смущало всеобщее внимание; он предпочел бы не приходить до тех пор, пока не подготовит материал на две полосы. Однако в офисе у него были дела, поэтому он постарался выжать максимум из круга почета, скромно принимая поздравления, восторженные взгляды, подмигивания и поднятые вверх большие пальцы. И все же, признался себе Дэвид, все было довольно здорово, но не так здорово, как когда редактор сообщил, что эксперт подтвердил происхождение меморандума и материал Банджакса выходит на первой полосе. Затем Банджаксу очень повезло; у Уилла Рашнапура, освещавшего работу Министерства юстиции, имелся контакт в Бюро, поэтому удалось быстро раздобыть ксерокопию запроса ФН. Это было единственное тонкое место, но решение проблемы официальным путем могло занять несколько недель. В итоге нужный документ попал к Дэвиду меньше чем через двадцать четыре часа, и поступательный момент скандала не был упущен.