— Говори, вор, как ты замышлял свои злодейства?!
— Да пошёл ты… — устало выдохнул я.
— Приготовь его к воде! — приказал палачу дьяк.
— Такую пытку никто не выдерживает! — донеслось из боярского угла.
Я посмотрел в ту сторону — князя Долгорукого не было.
— Брейте голову! — приказал палач своим подмастерьям.
Его хлопцы подхватили меня за руки и бросили на лавку. Где-то в углу жалобно завыл Фрол:
— Покайся, брат!
— Молчи, это всё одно, что постриг в попы!
— Молчи, гнида! — палач стал скоблить мне макушку остро заточенным ножом.
— У меня ниже свербит — пощекочи между лопаток.
— Я тебе пощекочу!
— Мне всегда был нужен такой умелец, как ты, а то я не знал, что можно с боярами делать!
— Всё, готово!
Помощники подняли меня с лавки и привязали к столбу. Голову закрепили бычьими ремнями с такой силой, что я даже не мог ею пошевелить. На бритую макушку стали размеренно падать студёные водяные капли.
— То огнём, то водой — как дамасский клинок закаляете!
Зеленоглазый дьяк стал напротив меня и улыбнулся. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.
— Потише, чтобы в изумление не вошёл! — сказал дьяк палачу и зашуршал свитком. — Пошто, вор, Герасима Евдокимова, царского посланника, в воду кинул?
— Любопытен слишком — знать много хотел! Грамоту у него нашли от государя вашего, чтоб казачью старшину и домовитых натравить на промысел надо мной и моими товарищами. В прорубь я его кинул! — я раскрыл глаза и посмотрел на дьяка.
Он отвернулся.
Тяжело топая, рядом встал рыжебородый боярин — мухтояровая шуба на волчьем меху распахнута, на груди поверх кафтана золотая цепь с образом божьей матери.
— Тимофей Тургенев, царицынский воевода, по твоему приказу умерщвлён был?
— Очень уж любили его голые люди… Так любили, что посадили в воду и его, и всех царицынских бояр, окромя племянника и детишек боярских — пожалели. Смена вырастет.
Боярин ударил меня по лицу.
— Злодей, будь ты проклят! — он быстро и истово перекрестился.
— По тебе, я вижу, Москва-река тоже сохнет. Ничего, когда-нибудь и тебя к себе примет! — пообещал я.
Рыжебородого сменил другой боярин, у которого текли капли пота по крупному, веснушчатому лицу.
— Мой брат, Иван Лопатин…
— Дурень твой брат, — усмехнулся я. — Спешил к Тургеневу Тимофею на помощь, встретиться хотел. Вот и встретились на речном дне — в воду посадили твоего брата.
— Ах ты! — боярин замахнулся, но не ударил, а отошёл в сторону.
Ему на смену вынырнуло хитрое лицо дьяка с рыжими бровями.
— Изменник, что ты кричал в Паншином городке?! — дьяк сверился с грамотой. — Это было неделю опосля Николина дня[1].
— Ну и что?
Дьяк углубился в грамотку:
— Казаки, мы на великого государя не поднимем оружие — пойдём на Русь бить хитрых бояр и воевод, кои скрывают от него правду.
— Верно читаешь.
— Письма к запорожцам писал? Гетману Дорошенко и кошевому атаману Сирко? Прислали они тебе помощь?
— Сволочи они — чего таить, не было от них помощи, струсили!
— Значит, чтут милость государя-батюшки, — назидательно сказал дьяк. — Сколько злодеев вместе с тобой оставили Паншин городок?
— Четыре тысячи человек — конных, пеших и в стругах. Для начала хватило.
Дьяк жёстко ударил меня по губам.
— То говорить заставляешь, то рот затыкаешь, — попробовал я улыбнуться.
Мне хотелось говорить… Говорить, чтобы заглушить дикую боль, раскалывающую голову на куски. Всё равно ничего нового они не узнают.
— Ввёл в Царицыне свой воровской закон — казацкие порядки, — читал дьяк.
— Просто объявил всем волю.
— Волю для всех? — усмехнулся дьяк. — Нет такой воли! — дьяк зашуршал бумагами. — На казачьем кругу объявили Петра Шумливого атаманом, а с ним за главных сына дворянского Ивана Кузьмина, соборного попа Андрея и местного пушкаря из служилых — Дружинку Потапова…
— Доносная бумага?
— Письмо, — дьяк спрятал бумагу.
— Значит, не всех гадов передавил в Царицыне — остались! — я заскрипел зубами.
В руках у дьяка появились новые бумаги:
— Князь Львов с тобой злодейство замышлял?
— Нет, ваш он, — во рту начали крошиться зубы, — держал его подле дорогим аманатом, чтобы думали, что не только крестьяне-лапотники против нас воюют, но и именитые князья… Казнили мы его потом… Черноярского воеводу тоже казнили… дабы не велел палить из пушек…
— Астраханью воровством завладел, лютой смерти предал Прозоровских князя Ивана и князя Михаила!