— …и в воровстве были четыре года, и невинную кровь проливали Стенька и его брат Фролка, не щадя и младенцев.
Я посмотрел на небо — какое оно сегодня необыкновенно голубое, чистое, незамутнённое ни единым облачком. Видно, тоже решило проститься со мной и ждёт принять мою грешную душу…
— …а ныне радением Войска Донского атамана Корнея Яковлева и всего Войска и сами вы пойманы и привезены в Москву, в расспросе и с пыток в том своём воровстве винились…
— Ни в чём я не винился, лампадная твоя душа! — бросил я дьяку.
Тот поёжился и дочитал ломающимся, переходящим в хриплый крик голосом:
— …и за такие ваши злые и богомерзкие дела и измену государю нашему, царю и великому князю Алексею Михайловичу и разорение всего Московского государства по указу царя и великого князя Алексея Михайловича приговорён к казни четвертованием!
Крик дьяка перешёл в нервный всхлип. Он торопливо свернул свиток трясущимися руками, перевязал его шёлковым шнурком и кивнул палачу:
— Делай своё дело.
— Начинай! — подхватили бояре.
Крестясь, дьяк спешно сбежал с помоста.
Палач остановился передо мной, многозначительно кивая на плаху с топором.
— Прощай, атаман! — взвился над толпой чей-то пронзительный и высокий голос.
— Прощайте, робята! — крикнул я в ответ внезапно притихшей толпе.
— Речей и исповеди не полагается, — хмуро бросил палач и подтолкнул меня к плахе.
— Успеешь! — зло прохрипел я, отталкивая его в сторону.
Я повернулся к золотым куполам храма Покрова и медленно перекрестился.
— Господи, прости и упокой мою многогрешную душу! — прошептал я, повернулся к замершей толпе, молча, как водится, поклонился по православному обычаю на все четыре стороны. — Простите, люди добрые, если чего не так сделал! — крикнул я, охватывая взглядом тысячи напряжённо застывших, запрокинутых к небу лиц. — Простите!
Я почувствовал внезапное облегчение, словно действительно был прощён. Не осталось страха перед смертью и мучительной болью. Словно с небес спустилось озарение и покой — я почувствовал, как внутри меня растёт умиротворение и постепенно растворяет гнев, горечь и ненависть. Когда-нибудь придёт другой, похожий на меня, а сегодня я встал на место того, кто был до меня. Эта встреча с палачом и плахой уже не раз повторялась и не раз повторится.
Я молча растянулся на плахе, широко раскинув в стороны руки и ноги, приготовившись к четвертованию. Смерть рано или поздно приходит, она всё равно неизбежна для всех людей.
Я стал чуть слышно читать всплывшие откуда-то из глубин памяти строки. Надо мной раскачивалась незамутнённая синева неба.
На площади царила неестественная, испуганная, ожидающая развязки тишина. Я услышал, как натужно хрястнул топор, пройдя сквозь мясо и кость, впился в дерево. напитывая его кровью. Я почувствовал, как правая рука дёрнулась и скатилась с помоста, стремясь одной ей ведомым желанием наказать обидчика. Я закрыл глаза и крепко стиснул зубы, чувствуя, как тяжело рвутся из груди слова:
Тишина. Неестественная тишина испуганной птицей металась по застывшей площади. Вновь раздался страшный рубящий удар. Застонала плаха, поливаемая моей кровью. Не выдержал, забился в руках стрельцов у подножия помоста Фрол:
— Брат! Брат, прости меня! Прости! А-а-а-а! Отпустите меня, а-а-а!
Я с трудом оторвал от плахи голову — странное дело, в небе появились алые облака и нависли над глазами. На шее вздулись жилы, когда я, тужась, закричал:
— Молчи, Фрол! Молчи!!!
— Атаман!!! — крикнул кто-то из толпы.
Толпа ожила, колыхнулась, как бушующее море, и взорвалась плачем и слёзным криком.
— Чтоб тебе! — буркнул испуганно озирнувшийся через плечо палач и торопливо занёс над головой окровавленный топор.