Я ела много пиццы, но это не самое интересное.
У Виктора хороший вкус: из рок-музыки он слушает «Намбер 30», «Фьюриус рэббитс», «Динго Динг», а ещё «Дэд блю гёрл». А ещё ему нравятся Филип Гласс и Арво Пярт — довольно распространённые предпочтения. Элоиза говорила: «Этот бородатый старик скучный до смерти, а его музыка похожа на крик моей бабушки, когда она ударяется мизинцем на ноге о ножку стола». Виктор же от него фанатеет. Я пытаюсь прогнать мысль о том, что подобное совпадение вкусов — просто знак небес, но выходит так себе.
Мы поставили Джамалю песню «Братья». Он пообещал, что попробует послушать снова.
Джамаль, в свою очередь, показал нам все фотографии из Баальбека (довольно красивого города, стоит туда съездить) и рассказал, как ходил в кино в Бейруте: во время фильма все громко говорили по телефону. Однако он не спросил Виктора, как тот провёл каникулы: наверное, они созванивались, и говорить было не о чем. С Адель всё глухо. Я тоже не спрашивала.
Мы часами играли в «Чепуху». Чаще всего я выигрывала. Ещё я им рассказала о своей жалкой вылазке в галерею «Левиафан» — даже легче стало оттого, что поделилась с кем-то этой беспросветной тайной. Они тоже не могут ответить на все эти «как» и «почему».
В субботу, пока Джамаль бросал живых кузнечиков Жозефине (у меня волосы дыбом от одного только воспоминания об их дёргающихся антенн-ках), Виктор настоял, чтобы я рассказала, о чём мы говорили с мадам Шмино. Я сказала правду: что она дала мне совет; что я никогда не была примерной ученицей, но в этом году достигла дна; что я не умею выстраивать мысли друг за другом — короче, что в голове у меня каша.
— Ну с твоим отцом и прочей фигнёй ничего удивительного, — прокомментировал Джамаль.
Слово за слово, и Виктор поведал нам о своей матери, которая легко впадает в депрессию.
— Она неделями может лежать в кровати. Когда счёт идёт на месяцы, моя сестра бесится и начинает названивать ей каждый день, будто её дочерние домогательства помогут. Такая дура! Отец спит на диване с тех пор, как мы переехали. Так что ночью я просыпаюсь и иду проверять, дышит ли мама. Пересчитываю таблетки снотворного в аптечке.
Так мы узнали о существовании его сестры: на десять лет старше, которая учится в докторантуре, и не где-нибудь, а в Оксфорде, и зовут её Маржори. Могли бы назвать и получше. Виктор показал нам фотографии; они совсем не похожи, что логично. У них разные отцы. До меня долго доходило. Мама Виктора — профессор филологии, работает в университете. Похоже, урвать местечко в Париже — настоящая война, которую она выиграла, однако битва забрала все её силы.
И тут я вспомнила о своей маме: она похожа на заложника, который провёл три месяца в подвале. Однако она не срастается с кроватью, а клеит записки на зеркало и вырезает фотографии. Это тоже депрессия или как?
На мой вопрос Джамаль с Виктором глубоко вздохнули в знак своей некомпетентности.
Наконец Джамаль тоже рассказал нам о своей маме. У него было море фотографий.
— Она была художницей. Тётя начала свой бизнес благодаря маме. Теперь она торгует произведениями искусства, но тогда была никем. Мама рисовала с тех пор, как ей исполнилось восемь, и была очень талантлива, даже прославилась. Именно она перевезла тётю в Париж и заставила учиться в Школе Лувра.
Его мама была очень стройной брюнеткой с миндалевидными тревожными глазами и высоко поднятыми, красиво очерченными чёрными бровями. Та же широкая улыбка, что и у Джамаля, — на фотографии удалось запечатлеть какую-то статичную грацию.
— Когда-нибудь я вам покажу комнату, где хранятся её картины.
— Твоя тётя, случайно, не знает никого из галереи «Левиафан»?
— Могу спросить, но не думаю: она работает с антиквариатом.
Вот так «выгодно» для себя я сменила тему разговора, однако поняла это гораздо позже — само сочувствие.
В воскресенье днём я не выдержала и рассказала им о своих играх с толковым словарём.
— У меня есть идея! У меня есть идея! — засуетился Джамаль.
Он взял листок и попросил меня написать существительное в единственном числе. Какой-то бред, но я подчинилась и завернула бумажку, чтобы спрятать написанное слово. Виктор добавил глагол в третьем лице единственном числе: так мы продолжали вслепую, а потом развернули листочек: «Стиральная машина блюёт зубами под мостом с цветами».
Ровно в эту секунду родилась наша традиция — «Изящный труп»[4].
4
В 1920-х годах сюрреалисты Жак Превер и Ив Танги так назвали свою игру в «Чепуху», которую часто использовали для коллективного творчества на грани абсурда. Игра получила своё название благодаря одной из первых фраз, которые таким образом составили сюрреалисты: «Изящный труп выпьет молодое вино». Игра также проводилась с рисунками и коллажами: следующий игрок дорисовывал или доклеивал часть неизвестного ему изображения. —