Человек, назвавшийся Баумгартнером, входит в студию, довольно-таки темную, ибо она смотрит окнами на север, оклеена коричневыми обоями и обставлена всего несколькими темными предметами мебели весьма угнетающего вида, например, банкеткой Клик-Клак с коричневой полосатой обивкой, испещренной пятнами сомнительного происхождения и следами континентальной сырости; тюлевые шторы заскорузли от жирной пыли, портьеры имеют грязно-зеленый вагонный цвет. Однако пришелец пересек комнату, даже не взглянув на ее убранство; он слегка приоткрыл окно, держась за шторой, так, чтобы его не было видно снаружи. Оттуда он крайне внимательно проследил за церемонией похорон. Затем спустился и сказал консьержке, что нет, это ему не подходит, слишком темно и сыро, и консьержка признала, что квартирку в самом деле не вредно бы освежить.
Очень жаль, продолжал Баумгартнер, он хотел поселиться именно в этом квартале; правда, ему рекомендовали еще одну квартиру, неподалеку отсюда. Консьержка, ничего худого не заподозрив, пожелала ему удачи, и он отправился осматривать ту, другую квартиру, в начале бульвара Экзельманса. В любом случае, студию на улице Микеланджело Баумгартнер снимать не собирался.
12
И вот в одно прекрасное утро они углядели вдали «Нешилик»: крошечный жалкий кораблик цвета ржавчины и сажи торчал на белой льдине, среди каменистых уступов, напоминая старую сломанную игрушку на рваной простыне. Судно и в самом деле угодило в ледяной плен возле корявой скалы, занесенной снегом с пологой стороны; другой ее бок представлял собою крутой обрыв. С большого расстояния судно казалось не слишком пострадавшим: обе мачты, удерживаемые тугими расчалками, стойко хранили вертикальное положение, капитанская рубка хорошо сохранилась и могла служить вполне надежным приютом для дрожащих призраков. Феррер, однако, знал, что галлюцинации в этих краях не редкость, и поначалу счел призраком сам корабль, а потому решил набраться терпения и подойти ближе, чтобы убедиться в его реальности.
Иллюзия и в самом деле частая гостья за Полярным кругом. Вот, скажем, еще вчера они шли, как всегда, в черных очках, без которых арктическое солнце тут же одурманит вас и наградит куриной слепотой, как вдруг это самое солнце начало множиться в холодных облаках, и Феррера с проводниками ослепили целых пять ложных светил, выстроенных в горизонтальный ряд; мало того, еще два паргелия[4] засияли над подлинным солнцем по вертикали. И эта фантасмагория длилась не меньше часа, прежде чем настоящее солнце осталось в одиночестве.
Едва они завидели вдали потерпевшую бедствие шхуну, как Феррер дал знак проводникам молчать и ехать медленнее, словно она была живым существом, не менее опасным, чем белый медведь. Проводники сбросили скорость, а потом и вовсе вырубили моторы и приблизились к кораблю с осторожными повадками минеров, ведя снегоходы за руль. Наконец они прислонили их к стальной обшивке корабля, и Феррер один поднялся на борт, тогда как оба проводника остались внизу, поодаль от судна, которое созерцали с суеверным страхом.
Это была маленькая торговая шхуна длиною двадцать три метра; на медной табличке, привинченной к основанию штурвала, значилась дата его спуска на воду — 1942 год — и порт приписки — Сент-Джон, Нью-Брауншвейг. Корпус и такелаж корабля выглядели вполне целыми, только сплошь одетыми ледяной броней и оттого, вероятно, стали ломкими, как сухое дерево. То, что было некогда скомканными бумажками, валявшимися на палубе среди скрученных концов, превратилось в «песчаные (вернее, ледяные) розы», а канаты походили на окаменевших ужей; толстая корка льда не треснула даже под сапогами Феррера. Он прошел в рубку и быстро оглядел ее: раскрытый бортовой журнал, пустая бутылка, разряженное ружье, календарь 1957 года, украшенный весьма раздетой девицей, ассоциирующейся с куда более теплой атмосферой — по меньшей мере, градусов на двадцать пять выше нуля. Сквозь стекла рубки, в которые никто не смотрел последние сорок с лишним лет, Феррер окинул взглядом белоснежную равнину. Затем спустился в трюм и тотчас нашел то, что искал.