Она показала мне язык, подошла к столу, взяла книгу и прочла заглавие.
— Phainomena[70], — фыркнула она. — Скучища!
— А мне это стихотворение кажется пленительным, — возразил я. — Женщины вообще не способны к философии как науке.
— Ах ты, невежа, — заявила она. — Я, между прочим, прочла его в оригинале. У тебя это перевод, к тому же не самый лучший.
— Достал, что смог! Не всё ли равно...
Она засмеялась и бросила свиток на стол.
— Видел бы ты себя, — сказала она. — Покраснел, как кусок колбасы. Надевай-ка свою лучшую тогу и пошли вниз. Пора обедать, и меня послали позвать тебя.
— Уже? А моя лучшая мантия?
— Отец вернулся домой рано и привёл с собой гостя.
— Кого? — Я взял Арата, свернул его и спрятал обратно в футляр. — Помпея собственной персоной? С Цезарем, несущим за ним тапочки?
Валерия задержалась у двери.
— Нет, не совсем, — ответила она. — Но тогу всё равно надень. Мы тогда, по крайней мере, не будем кидать тебе орехи, перепутав с ручным медведем.
Когда я вошёл в столовую, уже подали первое блюдо. Ни Валерии, ни её матери не было и следа.
Значит, это не семейный обед, но и не литературная или философская вечеринка. Политика. Я внутренне содрогнулся.
На среднем ложе, на почётном месте, лежал молодой человек лет двадцати с небольшим, с острыми чертами лица и аристократическим носом. Когда я вошёл, он бросил на меня взгляд: быстрый, оценивающий взгляд.
— А, Публий. — Прокул указал мне на пустующее ложе слева от молодого человека. — Значит, Валерии удалось обнаружить тебя. Поллион[71], это и есть мой друг и гость, приехавший с севера, о котором я тебе говорил, — Вергилий Марон.
— Азиний Поллион. — Юноша наклонился вперёд и пожал мне руку, как только я занял третье ложе. — Очень рад встрече.
Это действительно была для меня приятная неожиданность. Я, конечно, слышал о Поллионе и был рад, что Валерия предупредила, чтобы я надел свою лучшую тогу. Поллион был самый многообещающий молодой человек в Риме: разносторонний, каким мне, я уверен, никогда не стать, и внушающий благоговейное восхищение. Он дружил с Катуллом, писал блестящие стихи и трагедии, сочинял торжественные речи в настоящем аттическом стиле и подумывал о том, чтобы испробовать своё перо на историческом поприще. К тому же он был одним из самых перспективных протеже Цезаря, которому суждено носить окаймлённую пурпуром тогу магистрата и красный плащ полководца. В общем, пугающе совершенная личность.
— А мы, Публий, только что говорили о беспорядках. — Прокул очистил от скорлупы перепелиное яйцо и макнул его в соль. — Я спрашивал Поллиона, почему Помпей ничего не предпринимает.
Поллион нахмурился.
— Действовать должны консулы, это их дело, — сказал он. — Помпей не имеет власти в Риме. Получив статус правителя[72], он даже не имеет права войти в город.
— А не может такого быть, что он просто хочет, чтобы всё шло как идёт?
Поллион помедлил с ответом, потянулся за оливкой.
— Зачем ему это? — спросил он.
— Чтобы вынудить Сенат назначить его диктатором. Зачем же ещё?
— Надо быть дураком, чтобы сделать что-нибудь подобное. — Сказано это было довольно категорично. — Принять диктаторские полномочия — значит сыграть на руку Сенату. Это привело бы его к столкновению с Цезарем, и не позднее чем через месяц у нас началась бы гражданская война.
— Вы думаете, что именно этого хочет Сенат? — спросил я. — Ещё одной гражданской войны?
— Это не то, чего они хотят, а то, что получат, да только они слепы и не видят этого. Они не один год пытались вбить клин между Цезарем и Помпеем, а теперь, когда погиб Красе и умерла Юлия, похоже, что им наконец это удастся.
Юлия была женой Помпея и дочерью Цезаря. Она умерла год назад в результате осложнений после выкидыша.
— Неужели всё будет так плохо? — улыбнулся Прокул. — Помпей, по крайней мере, не глух к голосу разума. И эти последние несколько лет он совершал чудеса, наводя порядок в хлебных поставках[73]. В отличие от вашего Цезаря, он-то производит впечатление человека, сознающего свою ответственность.
Поллион рассмеялся.
— Прости, Прокул, — сказал он. — Ты рассуждаешь как сенатор, а я боюсь, что коллективный ум Сената находится у них в заднице. Почему Помпей должен доверять Сенату? — Он поднял руки с растопыренными пальцами. — Прежде всего, они унижают Помпея, отказываясь утвердить его планы, касающиеся восточных провинций и раздачи земли солдатам, хотя всё это очень разумные требования. Далее, они повторяют ошибку с Цезарем. Они не могут отстранить Помпея от консульской должности, поэтому обходят сомнительный закон, предоставив ему управлять лесами после того, как вышел срок его службы. И в конце концов в ужасе воздевают руки, удивляясь, что две обиженные партии объединяют силы. Не правда ли, это недальновидно?
70
71
72
73