— Это не важно. — Прокул нахмурил брови. — И Помпей и Цезарь подчиняются законам государства.
Им не могут позволить действовать исходя из собственных корыстных интересов.
— А если в основе самих этих законов лежит корыстный интерес, что тогда? Не лучше ли проигнорировать их и поступить так, как мы считаем правильным?
Прокул поставил кубок с такой силой, что вино выплеснулось на стол и растеклось по отполированному дереву.
— Нет! — отрезал он. — Это не лучше! Цель не оправдывает средства. Я не отрицаю — в том, что происходит, есть и доля вины Сената. Но дать Цезарю его Галльские провинции, а Помпею землю для его солдат — стоило нам семи лет мятежей и кровопролития.
— Это из-за Клодия, а не из-за Цезаря.
— Клодий — ставленник Цезаря!
— Если бы Сенат не был таким тупоголовым, мой дорогой Прокул, Цезарю не было бы нужды пренебрегать им и использовать Клодия, чтобы тот протолкнул его законопроект через Народное Собрание. — Поллион выбрал себе ещё одну оливку. — А как народный трибун[74] Клодий имеет полное право на законных основаниях блокировать любое решение Сената, которое кажется ему... направленным не туда.
— Ты имеешь в виду, что оно Цезарю покажется... направленным не туда. — Прокул поманил дворецкого и указал ему на пролитое вино. — Вытрите это, пожалуйста. И можно подавать главное блюдо.
Поллион усмехнулся.
— Значит, насколько я понимаю, — озорно сказал он, — ты проводишь различие между Клодием и Милоном?
Прокул напрягся. Я знал, что к Аннию Милону он испытывал смешанные чувства. Это был изменивший своему классу аристократ, сторонник насилия ради насилия. Пять лет назад Помпей, с благословения Сената, помог ему сформировать отряды, чтобы противостоять бандам Клодия. Тщательно подготовленное сражение между ними превратило Рыночную площадь в руины, Большая Клоака[75] была забита трупами. Власти Клодия был нанесён жестокий удар, если не сказать, что ей полностью пришёл конец. Для многих сенаторов, в том числе и для любимого Прокулом Цицерона, Милон был героем, спасителем государства.
— Положение требовало принять строгие меры, — сказал Прокул. — Я не могу мириться с ними, но это было необходимо.
Поллион внезапно рассмеялся.
— Значит, в конце концов ты всё-таки веришь, что цель оправдывает средства? — спросил он.
От необходимости отвечать Прокула избавило прибытие основного блюда — тушёной свинины, гарнированной луком-пореем, капустой и грибами, под соусом из миндаля и петрушки. Некоторое время мы ели молча.
Наконец Поллион окунул пальцы в полоскательницу, вытер их салфеткой и повернулся ко мне.
— Прокул говорит, что ты поэт, — сказал он.
От смущения я залился краской и уткнулся в свою тарелку.
— Тут нечего стыдиться. Что ты пишешь?
— Так, кое-что. Эпиграммы в основном. Немножко элегии.
— Кто твой любимый писатель?
— Каллимах.
Он одобрительно кивнул.
— Лучше не придумаешь. А кого ты любишь из латинских авторов?
— Катулла и Кальва[76].
— Не Цицерона? — В его глазах мелькнул огонёк, и он скосил взгляд в сторону Прокула.
— Но только не за стихи, нет, — ответил я.
Поллион пружинисто встал и произнёс нараспев, в нос:
Я засмеялся. Прокул казался печальным.
— Едва ли это справедливо, Поллион, — сказал он. — Цицерон написал кое-что получше этого.
— Но ничего, что так же верно отражало бы его собственную душу, — снова усмехнулся Поллион.
Печаль Прокула растаяла, и он засмеялся.
— Да ты, юная гончая, решился затравить меня, а? Ладно, у нас у всех есть грехи. Даже у тебя.
74
75
77