Рабы закончили растирать его полотенцами. Третий раб (похоже, что у Мецената на каждое малейшее поручение был отдельный раб) принёс ему свежую тунику, которую тот и надел.
— Пойдёмте в дом, — пригласил Меценат, взяв за руки меня и Галла, и провёл нас назад через крытую галерею. — Я жажду стихов.
В гостиной было мало мебели, но обставлена она была с безупречным вкусом. Я никогда не видел такой красивой мозаики на полу. К краю бассейна, расположенного в центре, припал бронзовый мальчик, держащий на ладони лягушку. Он был как живой — и мне казалось, что вот сейчас я увижу, как он дышит.
Меценат заметил мой интерес.
— Я нашёл его в Афинах, — сказал он. — Хорош, не правда ли?
— Потрясающе. Пракситель[179]? — Меценат, довольный, кивнул. — Кто сделал копию?
Хозяин вытаращил глаза.
— Мой милый мальчик! — воскликнул он (насколько я мог судить, он был всего на год или два старше меня). — В этом доме нет копий!
Я покраснел и забормотал извинения. Галл прыснул. Если статуя подлинная — а я уверен, что так оно и есть, — то она должна стоить миллионы.
Вошёл раб (не из тех, что были в саду) и застыл в ожидании приказаний.
— Вина, — бросил Меценат. — Кувшин сетийского[180]. И принеси сюда какого-нибудь фруктового сока для Вергилия.
Признаюсь, я был удивлён и польщён. Меценат явно озаботился узнать обо мне больше, чем только как меня зовут. Фруктовый сок принесли в тяжёлом серебряном кубке, чудесно сделанном в коринфском стиле.
— Галл говорит, что ты самый многообещающий из всех наших поэтов. — Галл поднял свой кубок, чтобы раб наполнил его. — Я не один месяц приставал к нему, чтобы он тебя привёл.
Я снова вспыхнул и отпил сока. Он был очень вкусный, с привкусом мёда.
— Галл преувеличивает, — ответил я.
— Глупости. — Галл лениво развалился на своём ложе. — Ты уже обошёл меня. А между тем ты ещё даже и не начинал.
— Не скромничай так, Вергилий, дорогой, — сказал Меценат. — Скромность — это очень хорошо, но для посредственностей, а не для тебя. Я слышал, ты работаешь над собранием пасторалей. Мы можем надеяться, что ты что-нибудь нам прочтёшь, как ты думаешь?
— Боюсь, что я не захватил их с собой, — ответил я. — В любом случае, готовы только две.
Из складок своей тоги Галл извлёк пергаментный свиток и бросил мне. Я развернул его, прочёл первые несколько слов и удивлённо посмотрел на Галла.
— Ты прислал мне это несколько месяцев назад, — усмехнулся Галл. — Ну, начинай. Читай.
Я не мог отказаться, не обидев всерьёз нашего хозяина. Это было первое из серии стихотворений: томящийся от любви пастух рассказывает о ней испорченному юному подпаску. Меценат, закрыв глаза, с улыбкой слушал, как я, запинаясь, читал свою пастораль. Под конец я чуть не умер от смущения; стояла оглушающая тишина.
— Прелестно, — наконец вымолвил Меценат, открыв глаза (я заметил, что они подчёркнуты египетской косметикой). — Чрезвычайно прелестно. Просто, но эта простота обманчива. Я понимаю, что имеет в виду Галл. Ты, конечно, взял за основу шестую «Идиллию» Феокрита?
Я кивнул. В горле так пересохло, словно там были опилки.
— В оригинале главный герой — Полифем[181]. Могу я спросить, почему ты решил заменить его обыкновенным пастухом?
— Полифем ассоциируется с чем-то свирепым, — ответил я. — В «Одиссее» он — чудовище. Он расшибает людям головы и ест свои жертвы сырыми. Полифем никогда не смог бы быть «прелестным».
— Понятно, — кивнул Меценат. — Ты, конечно, совершенно прав. Он большой грубиян.
— И опять же, — продолжал я, — Полифем — мифический персонаж. А я хотел, чтобы мои герои были реальными людьми. Идеализированными, но реальными.
— И их заботы тоже должны быть настоящими?
— И заботы тоже. — Я оседлал своего конька и перестал стесняться. — Как же читатель может отождествить себя с героем, пока не поймёт его?
— В самом деле. — Меценат отхлебнул вина и небрежно спросил: — А ты вообще преследуешь в стихах какую-нибудь цель?
Я насупился. Краем глаза я увидел, как напрягся Галл.
— Какая же тут может быть цель, — ответил я, — кроме как развлекать читателей?
— Ну, может быть, сообщать им что-нибудь, — мягко сказал Меценат. — Даже воспитывать. Ведь в этом и состоит назначение поэзии.
Я почувствовал, что вдруг весь взмок, словно человек, боящийся высоты, который подошёл к краю отвесной скалы и заглянул в бездну у себя под ногами. Голова у него начинает кружиться, он боится, но вместе с тем ощущает непреодолимое желание прыгнуть, дать бездне поглотить себя. Галл, я заметил, исподтишка делал пальцами предупреждающие знаки, но Меценат не обращал на них никакого внимания. Он всё ещё ласково улыбался и выжидающе смотрел на меня.
179
181