Связь с бывшим барабанщиком прерывается. Жесть плохой проводник. Ты стар. Я стар. Старики были. Старики есть. Старики будут. Не в том пространстве и времени, которые мы знаем, а в неизвестном времени и неизвестных пространствах, которые сквозят между известными. Они берут за глотку живых. Но не видят их. Не могут их видеть. Пока еще не могут их видеть. (Незнакомым, почерком.) Ты можешь только выслеживать их в темноте... (Разорвано, сожжено.)
... терпеливо ждут, потому что знают, что возродятся. Они стары, потому что мудры. Ты не должен спрашивать, говорит тебе Голос Былого. Ты не должен спрашивать, потому что ответа нет. Не ищи сущности вещей. Ты не найдешь правды, которую ты предал. Ты потерял себя самого, после того как подорвал революцию, которую хотел совершить. Не пытайся очистить душу от лжи. Не к чему столько разглагольствовать. Улетучится как дым многое другое, о чем ты не подумал. И против этого твоя власть бессильна. Ты не ты, а другие... (Следующего листа не хватает.)
(Периодический циркуляр)
Шлюп, груженный йербой, — один из многих, которые гниют на солнце с тех пор, как взошло солнце революции, — получил разрешение на отплытие. При условии, что возьмет на борт высылаемого Педро де Сомельеру. Сомельера отбыл вместе со всей своей семьей, европейской мебелью, огромными баулами.
В 1538 году кораблю, которым командовал генуэзский лоцман Леон Панкальдо, из-за штормов не удалось пройти через пролив Одиннадцати Тысяч Дев (ныне Магелланов пролив) и пришлось повернуть назад. Трюмы «Св. Марии» были полны товаров, предназначавшихся разбогатевшим конкистадорам Перу. Но судно преследовали неудачи. Оно прибыло в Буэнос-Айрес (Порт Богоматери добрых ветров), когда там дули злые ветры. В экспедиции первого аделантадо[193] начался голод, и дело дошло до того, что люди пожирали людей. При правлении Доминго Мартинеса де Иралы в Парагвае остатки населения опустевшего Буэнос-Айреса сконцентрировались в Асунсьоне, превратив его в «оплот и щит конкисты». Сокровища Панкальдо тоже были перевезены в этот город, что позволило конкистадорам обставить и украсить свои непритязательные серали с роскошеством настоящих калифов. С 1541 года до революции (и даже долгое время после нее) товары Леона Панкальдо были в Асунсьоне предметом купли- продажи и переходили из рук в руки. Так получилось, что испанцы, у которых не было ни кола ни двора, тем не менее имели шпаги с великолепно отделанными эфесами, богатые чамарры[194], бархатные камзолы и штаны. Нередко в крытых соломой ранчо, пишет один летописец, можно было найти вместе с апои (очень грубой хлопчатобумажной материей) дорогие ткани, атласные занавеси, инкрустированные ларцы и бюро, туалетные столики с зеркалами, кровати с расшитыми золотом пологами и балдахинами; скамейки для молитвы, банкетки и оттоманки, обитые ковровыми тканями тончайшей работы, соседили с грубыми лавками и скамьями, сделанными индейцами для своих хозяев. То же самое можно было наблюдать и много позже, у местных уроженцев — креолов и метисов.