К несчастью, перо-сувенир, чувствительный механизм которого частично пришел в негодность, теперь пишет очень жирно, царапает бумагу, зачеркивает слова в то самое время, когда пишет их, проецирует безостановочно одни и те же лишенные звукового измерения, немые образы. Они появляются на бумаге сломанные пополам, какими кажутся палочки, погруженные в жидкость, причем верхняя половина у них совершенно черная, так что, если это человеческие фигуры, создается впечатление, что они в капюшонах. Бесформенные, без лиц, без глаз. Другая половина расплывается под поверхностью жидкости в гамму водянистосерых тонов. Цветовые пятна, игравшие живыми красками и искрившиеся в каждой точке, бледнеют и рассеиваются во всех направлениях, в то же время оставаясь неподвижными. Это оптическое явление может быть определено только как движение, застывшее в абсолютном покое. Я уверен, что под белесой, как разбавленное молоко, как каолиновая глина, водой образы сохраняют свои первоначальные краски. Должно быть, их делает серыми, почти невидимыми ослепительный свет, который все еще таится в них. Никакая кислота не может сжечь их, никакая вода не может их погасить. Другая возможность состоит в том, что они повернулись к нам обратной стороной и показывают неизбежно темную изнанку света. Я уверен также, что образы сохраняют под водой, или как там называется эта серая плазма, свои голоса, свое звучание, свое речевое пространство. Я в этом уверен. Только не могу этого доказать.
Волею случая перо-сувенир (я предпочитаю называть его памятным пером) попало в мои руки. Я завладел «перламутровой дубинкой». Удивительный инструмент теперь мой! Я понимаю, как много это значит. Мне самому это кажется невероятным, и многие этому не поверят. Тем не менее это правда, хотя и выглядит ложью. Тому, кто захочет в этом удостовериться, достаточно прийти ко мне и попросить, чтобы я его показал. Вот оно, лежит на столе, уставившись на меня своим искусанным верхним концом, кусая меня своим глазом, вделанным в ручку. Мне дал его Раймундо по прозвищу Чудик, праправнук одного из секретарей Верховного. Фактически я отнял его у своего бывшего школьного товарища, к которому я довольно неправно наведывался в его лачугу на берегу Хаэна, поблизости от военного госпиталя, бывшей Госпитальной Казармы. Под конец жизни Раймундо выходил из своего нищенского жилья только за самыми необходимыми продуктами, а главное, за водкой и наркотиками, которые потреблял в большом количестве. Время от времени я приносил две-три бутылки тростниковой «Аристократа» и мясные консервы. Мы часами сидели молча, не глядя друг на друга, не шевелясь, пока наши тени не сливались в темноте. Раймундо знал о моем тайном страстном желании завладеть его сокровищем. Он делал вид, что не знает, но прекрасно знал и знал, что я это знаю, так что, собственно говоря, у нас не было никакого секрета друг от друга. Это тянулось с 1932 года, когда мы познакомились в школе юле имени Франсии. В шестом классе мы сидели на одной парте. Я хорошо это помню, потому что в тот год в городе повсюду гремели оркестры и распевались патриотические песни. В Чако вспыхнула война с Боливией[209]. Началась мобилизация, и на фронт ушли даже карлики. Для нас война была нескончаемым праздником. Хоть бы она продолжалась всю жизнь! Мы прогуливали занятия и ходили в порт провожать рекрутов. Прощайте, будущие те онгуэ (трупы)! Отправляйтесь и не возвращайтесь, падлы! — кричал им Раймундо. Смотри, и до нас дойдет очередь! — останавливал я его, толкая локтем в бок. Чего там дойдет! Они уже нас имеют! Сколько войн было, и всегда нас имели! А мы все еще в школе с книжками возимся, будь они прокляты! Но уж меня-то не заберут в Чако, пусть хоть на коленях просят, не пойду! Я поеду в Африку! Почему в Африку, Чудик? Потому что хочу сильных ощущений, а на эту дерьмовую войну с боливийцами мне начхать! Пусть себе выпускают кишки друг другу!
209
В 1932 г. между Парагваем и Боливией началась война, формально из-за давнего спора о границе в Чако, а в действительности из-за открытых в Чако незадолго до того месторождений нефти. Эта война, продолжавшаяся до 1935 г., стоила обеим странам больших потерь и совершенно истощила их силы. По мирному договору новая граница прошла так, что Парагвай получил большую часть спорной территории, однако выявленные месторождения нефти остались в руках Боливии.