Чтение заканчивается под громкие аплодисменты. Дискуссии больше не возникают. Мы все подходим подписать папирус-партитуру нашего дуэта, при исполнении которого не должна прозвучать ни одна фальшивая нота. Каждый хочет быть первым. Мне пришлось притащить Эчеваррию из отведенного ему жилища. Он продолжает уверять, что его руки не его руки. Ну же! Поторапливайтесь! Это ваши руки, чьи же еще! Да перестаньте вы!.. Я тяну его за рукав. Толкаю. Тащу на буксире этот баркас, тяжелый от груза криводушия. Волоку его через площадь, заполненную лошадьми. Он видит, как Бельграно с удовлетворением ставит свою подпись; ему не остается ничего другого, как тоже подписать. Все очень довольны. Уполномоченные — тем, что добились пусть не вожделенного объединения, но тесного союза. Военные из Хунты — тем, что достигли соглашения с портеньо. Я — тем, что предотвратил господство Буэнос-Айреса. Тацит Платы впоследствии сурово упрекнет в своей летописи уполномоченных за то, что они уступили всем требованиям Парагвая и согласились на союз в форме федерации, не получив взамен ни малейшего преимущества. Каждый по-своему с ума сходит, и каждый мелет свое. К черту Тацита! Пусть себе ворчит, зато мы веселимся! Снова раздаются крики: «Да здравствует святая федерация!» Овации. Аплодисменты. Даже Эчеваррия — загребущие руки — принимается хлопать. Гром аплодисментов сливается с топотом кавалерии.
С трибуны, сооруженной на Пласа-де-Армас, мы смотрим на парад. Две с половиной тысячи всадников, участвовавших в сражениях при Парагуари и на Такуари, дефилируют, отпустив поводья, в боевом строю.
С опущенным оружием в честь Бельграно, который улыбается, тронутый этой посмертной почестью, воздаваемой ему при жизни. Фульхенсио Йегрос и Педро Хуан Кавальеро, то есть половина Хунты, возглавляют парад. Гремит оркестр. Потом сомкнутый строй рассыпается. Разыгрываются атаки, налеты, рукопашные. Кажется, будто лошади и всадники делятся надвое, а чуть подальше половина всадника снова соединяется с половиной коня, образуя кентавра. Каждый в отдельности изощряется в вольтижировке, но при этом не теряется общая слаженность, делающая эту эквилибристику похожей на балет. Два солдата на одной полудикой, необъезженной лошади несутся галопом, вдруг соскакивают на разные стороны, делают сальто и ножницы и снова садятся верхом, поменявшись местами. Десять всадников, стоя, едут друг за другом вперемежку на оседланных и неоседланных лошадях. Спешиваются, бегут рядом с лошадьми. Оседланных на бегу расседлывают. Бросают вверх седла. В мгновение ока все опять оказываются на лошадях, но теперь те, кто ехали на неоседланных, едут на оседланных. Всадники бросают на сто вар перед собой копья и, зацепившись одной ногой за стремя, свешиваются с лошадей и подбирают их с земли. Я не думаю, генерал, чтобы в какой-нибудь стране нашлись наездники, превосходящие парагвайских в искусстве эквилибристики. Действительно, сеньор первый алькальд, удивительная вольтижировка! Да, неплохо, бормочет Эчеваррия, но в провинции Буэнос-Айрес я видел такие скачки и конские состязания, которые поразили бы вас, сеньор первый алькальд. В Терсиос-де-Мигелетес есть гаучо, умеющие без помощи рук, одними зубами заседлывать своих фрисландских лошадей. Некоторые показывают такой трюк: скачут во весь опор на двух лошадях сразу — одна нога на одном, другая на другом седле, — держа на руках человека; подразумевается, что это раненый товарищ, которого выносят из боя. А еще один гаучо, опираясь на спину первого, стреляет из аркебуза или арбалета, прикрывая отход. Я знал одного наездника из Брагадо, который заставлял своего скакуна проделывать всевозможные курбеты и танцевать всякие танцы. Он зажимал между седельными подушками и коленями, между стременами и большими пальцами ног серебряные монетки, и они у него никогда не падали, держались, точно пришитые, покрепче тех, что на кожаном поясе. Секретарь уже жестикулирует; его дряблые руки мелькают перед глазами, словно длинные языки, которые он пускает пастись на лугу показной эрудиции. Кто может его остановить! Мне вспомнилось предупреждение Ла’о-Ксимо. Эчеваррия все громче кричит, стараясь перекрыть шум: в Индии самым почетным считалось ездить на слоне, а не на плебейской лошади. Менее почетным — на колеснице, запряженной большерогими быками. Еще менее — на верблюде. Наименьшей честью, если не бесчестьем, было ездить в повозке, запряженной одной-единственной клячей. Один современный писатель пишет, что он видел в этой стране древнейшей культуры, как добрые люди едут верхом на быках с седлами, стременами и уздечками, и добавляет, что они этим очень кичатся. Если уж зашла речь об этом, напомню вам, уважаемый Эчеваррия, что Квинт Фабий Максим Рутилий[225] во время войны с самнитами, видя, что его конные воины тремя или четырьмя атаками почти разбили противника, приказал им отпустить поводья и изо всей силы пришпорить лошадей, чтобы их не могло удержать никакое препятствие, и таким образом проложить сквозь ряды лежавших на земле неприятельских воинов дорогу своей пехоте, которая и довершила кровавый разгром. Той же тактики придерживался Квинт Фульфий Флакк[226] в войне против кельтиберов. Ib cum majore vi equorum facietis, si effraenatos in hostes equos immititis; quod saepe romanos equites cum laude fecisse sua, memoriae proditum est... Detractisque fraenis, bis ultro citroque cum magna strage hostium, infractis omnibus hastis, transcurerrunt, как описывает Тит Ливий.