В начале февраля 1831 года Бонплан нехотя уехал из Парагвая, где он прожил десять лет. Делегат Ортельядо, который оказывал ему покровительство в течение всего этого времени, рассказывает, что, когда настал час расставания и они со слезами обнялись, Бонплан сказал ему: меня привезли сюда против воли, дон Норберто, и уезжаю я тоже против воли. Не говорите так, дон Амадео! Ведь ваша милость прекрасно знает, что, если бы вы захотели остаться, наш Верховный не отказал бы вам в разрешении на жительство. Бедняга Ортельядо всегда был чувствительным глупцом. Бонплан дал ему урок: нет, дон Норберто. Я благодарю вас за ваши слова, но прекрасно знаю, что Верховный так же непреклонен, как и добр. Когда он этого не хотел, никакая сила в мире не могла меня вырвать отсюда. Теперь он считает, что я должен уехать, и никакая сила в мире не заставит его отменить свое решение. Так и было, дон Амадео. Страницы этой земли вас кое-чему научили.
За последние десять лет я имел лишь смутные известия о нем и его трудах. Он покинул Парагвай вскоре после смерти надменного Боливара. Бонплан отправился в изгнание, провожаемый благословениями и слезами чужого народа, с которым он сроднился. Боливар бежал на чужбину, видя, как рвет его портреты родной народ, который он освободил и который его изгнал. Умер, забытый и презираемый, и декан Грегорио Фунес, агент и шпион Боливара в Ла-Плате. Когда этот дикий декан соблазнял Боливара химерическими надеждами, подстрекая его вторгнуться в Парагвай, я сказал ему: оставьте эти глупости, отец Грегорио. Есть вещи возможные и невозможные. Вы должны понимать, что хотите невозможного. Во всяком случае, если Боливар собирается напасть на нас, пусть он знает, что погибнет много народа и что его не ждет ничего хорошего. Жаль, если такой благородный и заслуженный человек останется здесь и будет чистить мне сапоги и седлать лошадей. Советую вашему преподобию основать здесь бюро похоронных процессий, что сделает честь вашему славному имени и будет отвечать вашим природным наклонностям. Здесь много хорошего дерева для гробов и лучшие в мире гробовщики. Гробы обойдутся вам очень дешево, почти даром, и вы сможете оптом продавать их родственникам тех портеньо, которым вздумается ступить на эту священную землю, вы меня слышите? Священную! Если дела у вас пойдут хорошо, вы сможете расширить торговлю за счет контрабандных поставок Разъединенным Провинциям. Алькабала, акцизный сбор, налог с годового дохода и военный налог, а также пошлина на вывоз составят в общей сложности не больше 50% стоимости каждой единицы товара, поступившей в продажу. Транспортировать гробы можно было бы на недогруженных судах или плотах, что сэкономило бы вам, уважаемый декан, расходы на фрахт. Мало этого. Флотилии гробов, превращенных в каноэ, за изъятием тех, которые будут уже заняты их хозяевами, с честью павшими на поле боя, могли бы перевозить в виде бесплатного приложения разного рода товары размером и весом с человека. Не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь, преподобный отец, но я хочу сказать именно то, что говорю: таким способом предприниматель мог бы возместить себе расходы на феральные перевозки... Как? Нет, отец Грегорио, вы не расслышали. Я сказал не «федеральные», а феральные. От латинского feralis — погребальный. Никак не отделаюсь от своей проклятой привычки придумывать или образовывать слова! Впрочем, применительно к Разъединенным Провинциям «феральный» теперь синоним федерального, а не варварский неологизм, обозначающий воображаемую реальность. Реальность, которая стала еще более варварской, погребальной и ирреальной по милости таких людей, как вы, достопочтенный Грегорио Фунес.
Несчастный Симон Боливар умер в изгнании. Похоронили и декана-интригана, его агента и шпиона в Ла-Плате. Отдали червям, беспристрастным и безучастным читателям праведников и грешников, эту старую, растрепанную книгу.
(Написано в полночь)
Чудом выжил только старый Бонплан. Я говорю «чудом», отнюдь не воздавая этим хвалы так называемому божественному провидению, а просто признавая тайный закон случайности. Едва выехав из Парагвая, дон Амадео попал в вихрь анархии. Переживая перипетию за перипетией, испытание за испытанием, несчастье за несчастьем, он, должно быть, с тоской вспоминал годы своего мирного уединения в Санта-Марии. Я узнал, что недавно, в кровопролитной битве при Паго-Ларго[265] между войсками Риверы и Росаса (мои безмозглые и невежественные соглядатаи не умеют осведомлять меня об общей диспозиции сражающихся сил), Бонплан едва уцелел в числе немногих из тысячи трехсот пленных, попавших в руки генерала Эчагуэ. Говорят, он снова где- то поблизости от Сан-Борхи, на берегах реки Уругвай, в Санта-Ана-де-Мисьонес или в Япейу. Дон Амадео всегда ухитрялся быть сразу в нескольких местах. А это все равно что иметь несколько жизней. Одни видят его на востоке, другие на западе. Тот утверждает, что встречал его на севере, другой — на юге. Кажется, что речь идет о многих розных и разных людях, но это один и тот же человек. Хорошо бы, мои сыщики отыскали его и прислали гонца с луковицами страстоцвета и порошком для волшебного настоя. Но главное, с известиями о нем. Я представляю его себе таким же, как всегда: даже средь конского топа, потоков крови и леса копий он перелистывает страницу за страницей Великой Книги. Я вижу его голубые, как небо, глазки, вопрошающие следы древних существований. Изучающие секретные архивы. Тайники, где природа держит на огне свои реторты к тигли. Где она терпеливо ждет миллионы лет, поглощенная своей филигранной работой. Создавая соки, крупинки, камни. Странных существ. То, что уже ушло. То, что еще не пришло. Невидимые творения, переходящие из эпохи в эпоху. Эй, дон Амадео! Что вы видите на этих страницах? Издалека доносится его голос: мало что вижу, Grand Seigneur[266]. Уж очень много пыли от этого кавардака. Вихри пыли. Целые пустыни опустели: с огромных, больше Сахары, пространств тучами взметнулся песок. Песчаные галактики заволакивают небо, окутывают солнце. Какая тяжесть нависла! Ржущий самум несется, тысячи и тысячи копий скачут по дюнам, и на каждом по трупу. Надо подождать, пока все это уляжется, поутихнет, прояснится, чтобы снова можно было читать. А огни, вы видите огни? Неужели при вашем остром зрении вы не видите горящих костров? Mais oui, Monsieur, Grand Seigneur![267]. Огонь я вижу. Я повсюду вижу огни. Вы говорите, это биваки? Да, да, и зола боев, под которой тлеют угли. Блуждающие огни светятся в лесах, на полях сражений. Загораются, гаснут. Но пламя жизни не угасает. О да! Оно всегда здесь и повсюду. Всегда пылает, пылает. При свете этого костра я иногда читаю. Вижу, обдумываю, раскрываю темные загадки, которые хорошо видны только с оборотной стороны... Что это, французик принимается копировать Грасиана[268]? Хорошо, дон Амадео, тогда ничего не потеряно. Только... Подождите! Слушайте, слушайте хорошенько то, что я вам скажу. Я слушаю вас с полным вниманием, Grand Seigneur. Только этот огонь, дон Амадео, адский огонь, разве нет? Я снова слышу веселый смех Бонплана, который доносится до меня со всех четырех сторон света. Mais non, mon pauvre sir3. Если ад существует, как мы привыкли думать, то он не может быть ничем иным, кроме вечного отсутствия огня. Этот старый французик, более простодушный, чем Кандид, корифей универсального оптимизма, хочет утешить меня, ободрить, воодушевить. Хотя, может быть, он и прав. Он совершенно прав. Если существует ад — это абсолютная пустота абсолютного одиночества.
265
«В кровопролитной битве при Паго-Ларго между войсками Росаса и Риверы». Точнее, между войсками Корриентеса, который в то время находился в направленном против Росаса союзе с Уругваем, и войсками Энтре-Риос под командованием генерала Паскуаля Эчагуэ, одержавшими победу в этом сражении (31 марта 1839).