Один. Один. Один в черноте, одни в белизне, один в сером сумраке, один в тумане, один в небытии. Железный стержень в центре солнечных часов. Точка, где сходятся наконец начало и конец. Старый крестьянин сидит под навесом у своей хижины в Тобати и курит сигару, недвижимый среди окутывающего его дыма, белесого, как тамошняя каолиновая глина. Его не-жизни уже сто лет. Но в нем больше от живого человека, чем во мне. Он еще не родился. Он ничего не ждет, ничего не желает. И все-таки в нем больше от живого, чем во мне. Эй, дон Амадео! Эй! Теперь вы позволяете мне уйти. Отпускаете меня, освобожденного от чрезмерного самообожания, этой формы смертельной ненависти ко всем. Если вы ненароком найдете здесь след того вида, к которому я принадлежу, сотрите его. Затопчите. Если где-нибудь в глуши, в какой-нибудь расщелине вы обнаружите этот сорняк, вырвите его с корнем. Вы не ошибетесь. Он должен походить на корешок маленького растения, напоминающего чешуйчатую ящерицу с зубчатым хребтом и хвостом и с изморозью в глазах. Это растение-животное такое холодное, что огонь гаснет при одном соприкосновении с ним. Я не ошибусь, добрейший сеньор. Я прекрасно знаю этот сорняк. Он пробивается повсюду. Его вырывают, а он опять появляется. Растет. Растет. Превращается в огромное дерево. Гигантское дерево абсолютной власти. Приходит кто-нибудь с топором. Валит его. Но на его месте вырастает другое. С этой зловредной породой, самовластьем, не будет покончено, пока массы не вступят в свои права и сами не возьмут власть над всем уродливым и ядовитым в человеческом роде. Э, дон Амадео! Вы заговорили моими словами? Вы подражаете мне? Или это мой правщик и комментатор опять прерывает нашу беседу? Эй, дон Амадео! А? Он мне уже не отвечает. Молчит как немой. Как мертвый. А может, он тоже умер? Ответь мне, французик! A? Il n’ya pas de mais qui tienne![269] Вставлю-ка и я словечко по-французски, хотя мой французский из рук вон плох. Не знаю, правильно ли я это написал, но у меня уже нет словаря под рукой. Эй, французик! Если ты не умер, если твоя голова еще не попала в клетку, скажи мне что-нибудь! Ах, как ты можешь молчать теперь, именно теперь, когда в этой могильной тишине мне так нужно услышать голос, любой голос, хотя бы кваканье лягушки!