— Вы знаете, какова моя внешняя политика. Вы знаете, что Парагвай хотели впрячь в одну упряжку с другими провинциями, где царит тлетворная анархия и коррупция. Парагвай благоденствует, как ни одна другая страна. Здесь господствуют порядок, субординация, спокойствие. Но стоит выехать за наши границы, слух ранят пушечный гром и шум распри. Как вы сами могли убедиться, там — разорение и запустение; здесь — процветание, благополучие и порядок. Почему это так? Потому что, кроме того, кто с вами говорит, нет в Америке человека, который знал бы характер народа и был бы способен править им сообразно его нуждам и чаяниям. Это верно или нет? — спросил он меня. Я согласился. Я не мог возразить ему, потому что Верховный не терпит противоречий.
— Портеньо — самый ненадежный, пустой, своевольный и развращенный народ из всех, какие находились под испанским господством в этом полушарии. Они требуют институтов, гарантирующих свободу, но единственные цели, которые они преследуют, —это грабеж и нажива. Поэтому я решил не иметь с ними никакого дела. Я желаю установить прямые отношения с Англией, равноправные отношения государства с государством. Корабли Великобритании, преодолевая просторы Атлантики, будут прибывать в Парагвай. В союзе с нашими флотилиями они отразят любую попытку воспрепятствовать свободному судоходству на всем протяжении торгового пути от устья Параны до озера Ксарайес в пятистах лигах к северу от Асунсьона. Британское правительство будет иметь здесь своего посла, а я своего при Сент-Джемском дворе[302]. Ваши соотечественники будут торговать промышленными изделиями и военными припасами и получать взамен превосходные продукты этой страны.
На этом месте своей речи он в чрезвычайном возбуждении вскочил со стула и, кликнув часового, велел позвать сержанта — начальника караула. Как только тот появился, Верховный приказал ему принести «это». Сержант вышел и через минуту вернулся с четырьмя гренадерами, которые несли тюк табака в двести фунтов весом, такого же размера кипу йербы, большую оплетенную бутыль с тростниковой водкой, большую голову сахара и много свертков сигар, перевязанных красивыми разноцветными лентами. Наконец вошла старая негритянка с образцами хлопчатобумажных тканей в виде скатертей, полотенец и всякого рода предметов одежды. Я подумал, что это подарок, который Верховный хочет мне сделать накануне моего отъезда в Буэнос-Айрес. Каково же было мое удивление, когда он вдруг сказал мне:
— Сеньор дон Хуан, это лишь немногие из плодов парагвайской земли и мастерства ее обитателей. Я постарался достать для вас лучшие образцы производимых в стране разнообразных товаров. Вы знаете, что в этом, позволю себе так выразиться, земном раю такие товары могут быть получены в неограниченном количестве. Не будем входить в обсуждение вопроса о том, созрел ли этот континент для либерально-буржуазных институтов (я думаю, что нет), но нельзя отрицать, что в такой древней и цивилизованной стране, как Великобритания, эти институты практически вытеснили старые, обычно феодальные, формы правления, обеспечив незыблемость и. величие вашей державе, ныне самой могущественной на земле. Я желаю поэтому, чтобы вы отправились к себе на родину и по прибытии в Лондон явились в палату общин. Возьмите с собой эти образцы. Попросите выслушать вас, объявите депутатам, что вы представитель Парагвая, первой республики Южной Америки, и представьте палате продукты этой свободной, богатой и процветающей страны. Скажите, что я уполномочил вас предложить Англии установить со мной политические и торговые отношения и что я готов и горячо желаю с должным почетом принять у себя в столице посланника Сент-Джемского двора, как это принято между цивилизованными нациями. Как только он прибудет сюда и засвидетельствует формальное признание нашей независимости, я назначу своего посланника при английском дворе.
Почти дословно в таких выражениях обратился ко мне Верховный. Я был изумлен его решением назначить меня своим посланником не при Сент-Джемском дворе, а в палате общин. Он специально рекомендовал мне не вступать в переговоры с главой исполнительной власти, «потому что, — сказал Верховный, — я хорошо знаю, что высокопоставленные лица в Англии склонны рассматривать столь важные вопросы, как этот, лишь после того, как палата общин обсудит их и решит положительно».
Никогда, в жизни я не попадал в такое затруднительное положение. Я не знал, что сказать и как поступить. Отказаться от донкихотской миссии значило тут же навлечь беду на свою злосчастную голову и голову брата, если не потерять их под топором палача. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Так я и сделал, хотя меня душил смех, когда я представлял себе, как я вламываюсь в зал заседаний палаты общин в сопровождении полудюжины носильщиков, оттесняю спикера, несмотря на протесты и попытки мне помешать, вываливаю из кожаных мешков парагвайские товары и воспроизвожу verbatim[303] речь Верховного. Но Асунсьон находился очень далеко от Сент-Джемса. Поэтому я принял полномочия, которыми меня облек диктатор (что еще не означало принять его предложение), и доверился случаю в надежде найти какую-нибудь отговорку, чтобы снискать извинение за то, что я не смог выполнить столь почетную миссию — войти с кожаными мешками в указанную мне дверь по ту сторону океана».
302
Сент-Джемс — королевский дворец в Лондоне, с XVI в. до первой половины XIX в. постоянная резиденция английских королей.