Несмотря на все, я не запретил ни одного культа. И мне не взбрело в голову создать культ Верховного Существа, которое иные слабые правители возводят на алтарный трон, как бы раскрывая зонт на случай, если завтра пойдет дождь. Настоящий Диктатор нации не нуждается в помощи Верховного Существа. Он сам Верховное Существо. Итак, я взял под свою защиту свободу культов. Единственное, него я потребовал, — это чтобы культ был подчинен интересам нации. Я издал Отечественный реформированный катехизис. Подлинный культ предполагает не пустую возню, а понимание и исполнение. Я дел хочу, а не слов. Слова легки, а дела трудны не потому, что трудно действовать, а потому что изначальная порочность человеческой природы все извращает и отравляет, если нет непреклонной души, которая бдит над природой и людьми, направляя и оберегая их.
Я защитил национальную церковь от злоупотреблений со стороны тех, кто, вопреки своему долгу служить ей и возвышать ее, своей порочностью, распущенностью, безнравственностью позорил ее и приводил в упадок. Вы, священники и монахи, открыто жили со своими любовницами. И не только не стыдились, но даже хвастались этим. А? Так-то! Загляните в книжонку Ренггера и Лоншана. В этом отношении она неоспоримое свидетельство. Приор доминиканского монастыря, рассказывает, между прочим, Хуан Ренго, в одном обществе весело признался, что он отец двадцати четырех детей от разных женщин. А сколько вы прижили, Сеспедес? Господи Боже и Пресвятая Дева! Вы ставите меня в неловкое положение, Ваше Превосходительство! Вы знаете, Вашество... Да, знаю, что вы наплодили больше сотни детей; по большей части в Мисьонес, с дикими язычницами, которых вы должны были крестить, а не брюхатить. Многие из ваших отпрысков служат теперь в пограничных войсках. Это более достойные люди, чем вы. Не скажу, что в столице, под моим надзором, вы стали целомудренны. Но по крайней мере здесь вы немного обуздали свое сластолюбие. Если бы еще вы распутничали для того, чтобы бросить вызов каноническому праву, противопоставив ему право первой ночи! Но у нас распутники с тонзурой внесли поправки в оба права в угоду своей извращенной чувственности. А это непростительно. В 1525-м Мартин Лютер женился на монахине. Я женился, объяснил дон Мартин, не по любви, а из ненависти к некоторым прогнившим от старости установлениям. Я мог бы воздержаться от этого, поскольку меня к этому не побуждала никакая причина личного свинства. Но я сделал этот шаг для того, чтобы насмеяться над дьяволом и его приспешниками, над князьями и епископами, надо всеми, кто измышляет препоны действию законов природы, когда увидел, что они достаточно безумны, чтобы воспретить священникам вступать в брак. Я с удовольствием вызвал бы еще больший скандал, сказал дон Мартин, если бы знал, как еще можно поступить, чтобы угодить Богу и вывести из себя моих врагов.
Не сомните бумагу, Сеспедес. Признайте ваши провинности, как я признаю свои. На этой нашей взаимной исповеди мы должны отпустить друг другу грехи. Ваше Превосходительство, я буду вечно благодарен вам за ваше милостивейшее великодушие. За честь, которую вы оказали мне, поместив моих бедняжек в Дом для бедных девушек. Он больше так не называется, Сеспедес. В Парагвае уже нет бедняков. Вы ведь знаете, что по Верховному указу это заведение теперь называется Домом для девушек — сирот и подкидышей. Кто же они, как не сироты, хотя их отцы и живы. Они сироты, но не бедные. Это приемные дочери государства. Дети не должны расплачиваться за вину отцов.
С другой стороны, как вы знаете, я конфисковал имущество, монастыри, бесчисленные владения церкви не для того, чтобы обратить страну в еретическую веру. Я сделал это для того, чтобы подрезать крылья развратившимся служителям церкви, которые в действительности лишь пользовались именем Божьим как прикрытием, ведя распутную жизнь за счет невежественного народа. Еще немного, и они стали бы разгуливать по улицам in puribus[321], выставляя напоказ свои жирные телеса: зачем им прикрывать срам, когда они сраму не имут. Одинаково паскудные, принадлежали ли они к черному или к белому духовенству, они готовы были развратничать где угодно и когда угодно. Как монахи Ходили купаться, Патиньо? Нагишом, Ваше Превосходительство. В каком-нибудь укромном месте? Нет, сеньор, у Ла-Лучи, где всегда полно прачек. Вот видите, Сеспедес. Многим вашим приспешникам пираньи и палометы[322] укорачивали неугомонный член. Они вылезали из воды в крови. Но это, как видно, не обрекало их на вынужденное воздержание, так как скоро они опять принимались за свое, словно культяпка дала молодой росток. Разве правительство не должно было принять меры против этих бесчинств? Разве это значило восставать против Бога? Не значило ли это, напротив, защищать его от самых ужасных оскорблений со стороны этих клериканалий?