А может, ты тоже тешишь себя мечтой стать когда-нибудь королем Парагвая? Ну нет, сеньор, я не согласился бы на это ни за какие коврижки! Вы сами не раз говорили, что это имело бы смысл только в том случае, если бы носитель высшей власти и народ были неразделимы; но для этого надо быть не королем, а хорошим Верховным Правителем, как вы, Ваше Превосходительство. И все-таки, ты видишь, у нас, как и в других странах Америки, со времени завоевания независимости в воздухе носится вирус монархизма, не менее заразного, чем круп или сибирская язва. Камердинеры, личные секретари, адвокаты, военные, священники — все страдают этой болезнью, всем до смерти хочется стать королями.
На чем мы остановились? На том, что вы пошли в нужник, сеньор. Перестань молоть вздор. Я спрашиваю, чем кончался последний абзац, мошенник. Я читаю, сеньор: иезуиты обвинили Антекеру в намерении объявить себя королем Хосе I. Нет, нет и нет! Я вовсе не это сказал. Ты, как всегда, напутал. Пиши медленно. Не спеши. Считай, что у тебя впереди еще целая неделя Жизни. А где есть семь дней, там могут быть и семьдесят лет. Очень полезно давать себе долгие сроки для преодоления трудностей. А еще лучше, если в твоем распоряжении всего один час. Тогда этот час одновременно краток и нескончаем, и в этом его преимущество. Кому выпал счастливый час, тот не может пожаловаться на несчастную жизнь. За такой час успевают сделать больше, чем за век. Хорошо тому приговоренному к смерти, который по крайней мере знает, когда именно ему предстоит умереть. Ты поймешь это, когда окажешься в таком положении. Твоя спешка проистекает из того, что ты думаешь, будто всегда остаешься в настоящем. Плохо осведомлен тот, кто считает себя своим современником. Ты меня понимаешь, Патиньо? По правде сказать, не очень, сеньор. Пока я пишу то, что вы мне диктуете, я не могу уловить смысл ваших слов. Я стараюсь писать букву за буквой как можно ровнее и разборчивее и так поглощен этим, что от меня ускользает суть. Когда я пытаюсь понять то, что слышу, у меня строчка выходит кривой. Я пропускаю слова, фразы. Отстаю. А вы, сеньор, все диктуете и диктуете. Я при малейшей описке теряюсь и застреваю. С меня катится пот. От капель на бумаге образуются лужицы. Тогда вы совершенно справедливо сердитесь, Вашество. Приходится начинать все сначала. А вот если я читаю текст после того, как он подписан вами и чернила посыпаны песком, он мне кажется яснее ясного.
Подай мне книгу театинца Лосано[42]. Для того чтобы ярче осветить истинные факты, нет ничего лучше, чем сопоставить их с фантастическими вымыслами. А у этого глупца с тонзурой поистине коварная фантазия. Это самый заядлый клеветник. Его «История революций в Парагвае» извращает движение комунерос и в ложном свете представляет его вождя. Ведь Хосе де Антекера уже не мог защищаться от этих жульнических фальсификаций, потому что его дважды убили. Отец Педро Лосано вознамерился сделать это в третий раз, собрав воедино все наветы, все сплетни и лживые измышления о вожде комунерос. Точно так же действуют и будут действовать против меня анонимные пасквилянты. Впрочем, кое-кто из этих щелкоперов, находясь вдали от родины, в эмиграции, и пользуясь поэтому безнаказанностью, пожалуй, наберется наглости поставить свою подпись под такой стряпней.
Принеси мне книгу. Ее здесь нет, сеньор. Вы оставили ее в госпитале. А, тогда пусть этого Лосано держат на хлебе и воде; и пусть ему ежедневно дают слабительное, пока он не умрет или не выблюет все свое вранье. Паи[43] Лосано здесь нет, сеньор; и, насколько я знаю, никогда не было. Я просил тебя подать мне «Революции в Парагвае». Они в госпитале, сеньор. Я говорю об «Истории», мошенник. «История» в госпитале, сеньор; заперта на ключ в шкафу. Вы положили ее туда, когда вас привезли.
Мы остановились на первом событии, прервавшем колониальную идиллию. Это было сто лет назад. Хосе де Антекера восстает, сражается, не сдается. Губернатор Буэнос-Айреса, пресловутый бригадный генерал Бруно Маурисио Сабала вторгается в Парагвай со ста тысячами индейцев редукций. Этот человек с убегающим подбородком и вьющимися локонами возглавляет карательную экспедицию. Пять лет боев. Колоссальная резня. Со времен Фердинанда III Святого и Альфонса X Мудрого еще не было такой жестокой борьбы. С опозданием на века наступает средневековье; сводятся леса, гибнут люди, попираются права провинции Парагвай.
42
Театинцы — монашеский орден. Работы Педро Лосано по истории стран Латинской Америки относятся к 70-м годам прошлого века. Таким образом, у Бастоса здесь намеренный анахронизм: Франсия полемизирует с будущим историком.