В последний раз я распорядился сделать перестройку в Доме Правительства, когда надо было внести метеор в мой кабинет. Он заартачился — не входил в дверь. Нельзя сразу требовать хороших манер от камня, попавшего к нам игрою случая. Метеоры не знают коленопреклонений. Пришлось убрать два столба и кусок стены. Наконец аэролит занял предназначенное ему место в углу. Не по своей воле. Побежденный, плененный, прикованный к моему креслу. Это было в 1819-м. Готовился великий мятеж.
Я засыпал колодец. Если театинец, капеллан губернатора, или кто он там был, действительно бросился в колодец, то это произошло, должно быть, во времена изгнания иезуитов, в 1767-м; несчастный сделал это, не в силах перенести сокрушительный удар, который, как гром среди ясного неба, обрушился на орден.
Ошибочная версия, согласно которой Дом Правительства ведет свое происхождение от молельной, объясняется тем, что здание было построено из материалов, фигурировавших в генеральной описи имуществ, принадлежавших изгнанным иезуитам и секвестрованных по королевскому рескрипту. Видишь ли, Патиньо, в то время грабителями были короли. Террористы по божественному праву.
Губернаторы Карлос Морфи, прозванный Ирландцем, а также Безухим, затем Агустин де Пинедо, потом Педро Мело де Португаль — все они занимали это здание в уверенности, что оно первоначально имело духовное назначение, хотя и не предавались там исключительно благочестивым размышлениям и молитвам во спасение души.
Причина ошибки: колодец. Кретины! Никто не бросается в колодец для того, чтобы выйти из него на другом краю земли. Я приказал перенести навершье колодца в епископат. Епископ был очарован его орнаментом из кованого железа в виде митры, на которой крепился ворот. Но в то утро губернатор Веласко был еще здесь. Он стоял, нагнувшись над закраиной колодца, всунув голову в образовавшийся на месте ворота проем, напоминающий мавританскую арку. Слышались молитвы и причитания тех, кто наблюдал за этой сценой, в глубине души желая, чтобы губернатор наконец бросился в колодец. Твой отец рассказал мне, что слышал, как советник Сомельера-и-Алькантара пробормотал: Ну же, старый глухарь! Бросайся, пока не поздно!
Держась руками за живот, губернатор перекрестил воздух головой. Герой сзади обхватывал его лапами. Дон Бернардо открыл рот, тщетно пытаясь издать крик. Вместо этого он изверг все, что поглотил. Смолкли хриплые «Отче наш», «Богородица, дево» и шепотки. Исчезли любопытные, глазевшие из окон и дверей. Наконец, успокоившись, губернатор вернулся в свой кабинет и начал диктовать донесение вице-королю: Злонамеренные лица распускают слухи, которыми смущают легковерную чернь, чтобы взбудоражить ее и подстрекнуть к неповиновению; слухи столь бессмысленные, что они не производят ни малейшего впечатления на людей здравомыслящих, но пагубным образом возбуждающие тупое простонародье, так что в настоящее время его невозможно образумить. Знатные люди и верные подданные поддерживают меня и защищают наше дело. Хотя я веду и буду вести в дальнейшем самое тщательное расследование, чтобы выявить смутьяна или смутьянов, вызывающих эти волнения, перехватывая письма или прибегая к каким-либо иным чрезвычайным мерам, в применении коих мои помощники, в особенности мой советник, портеньо Педро де Сомельера, весьма сведущи, до сих пор мне удалось дознаться лишь о слухах, распространяющихся среди простого народа, который не имеет понятия, откуда они исходят.
Твой отец переписал начисто донесение, которое немногим отличалось от мычанья или ослиного крика — на большее дон Бернардо был неспособен. Вечером губернатор вызвал меня. Когда мы остались наедине в его кабинете, он вставил мне в ухо свой слуховой рожок. Глухим, словно доносившимся из пещеры голосом он заговорил со мной об этих бессмысленных слухах, которые волнуют чернь. Это огромное, могучее животное надо во что бы то ни стало укротить, сказал Веласко, пусть даже с помощью пиканы[87]. Ваш дядя, в монашестве брат Мариано, весьма разумно советует мне: не надо говорить народу, что законы несправедливы, это опасно, ибо он повинуется им, полагая, что они справедливы. Надо говорить ему, что законам следует повиноваться, как повинуются начальникам. Не потому только, что они справедливы, а потому, что они начальники. Так предотвращается всякий бунт. Если удается внушить это народу, он смиряется, опускает голову и покоряется ярму. Не важно, справедливо ли это: подчинение власть имущим и есть точное определение справедливости.