Солнце заходит, последним заревом озарив порт. Чернеют ветви апельсинового дерева. Я все еще вижу его, приложив руку козырьком к глазам. Его листва сливается с фалангами моих пальцев. От печальных мыслей оно иссохло скорее, чем мои кости. Превратилось в тонкую карикатуру на дерево. Мачеха-природа, ты искуснее самых искусных пасквилянтов. У тебя слишком богатое воображение для подражательства. Даже когда ты подражаешь, ты создаешь нечто новое. Замкнутый в этой дыре, я могу только копировать тебя. Апельсиновое дерево за окном передразнивает мою костлявую руку. Оно сильнее меня — я не могу перенести его на эти листки и занять его место над обрывом. Негритенок писает на его ствол; может быть, ему удастся оживить его. Я могу только писать, иначе говоря, убивать живое. И делать еще более мертвым то, что и без того мертво. Я, похожий на скорченное дерево, вросший в перину и вымокший в собственной испарине и моче, жалок и беспомощен, как птица, лишившаяся оперения, и перо вываливается у меня из руки.
Выросший в дверях, Он озирает меня. От него ничто не может укрыться, словно у него тысячи глаз и Он смотрит одновременно во все стороны. Он хлопает в ладоши. Тут же появляется одна из рабынь. Я слышу, как Он приказывает: принеси что-нибудь попить. Ана смотрит на меня глазами слепой. Ведь Я ничего не сказал. Я слышу, как Он говорит: принеси Доктору свежего лимонада. Голос у него шутливый. Мощный. Он наполняет все помещение. Ливнем падает на меня, пылающего в жару. Проникает внутрь каплями расплавленного свинца. Я возвращаюсь в полутьму, исчерченную молниями. Я вижу, как Он удаляется, высоко держа голову, овеянный бурей, которая распахивается перед ним. За окном ночь снова гасит пожар заката.
Ана входит со стаканом лимонада.
(Периодический циркуляр)
В июле 1810-го губернатор Веласко решает использовать последнее средство. Он больше уже не будет пастись: в губернаторской резиденции не осталось ни травы, ни мараведи. Неурожай на цехины[94]. Жвачные животные из кабильдо советуют ему созвать конгресс для решения судьбы провинции. В Буэнос-Айресе вице- король Сиснерос свергнут Правительственной Хунтой из креольских нотаблей. Дон Бернардо понимает, что всеобщее брожение сулит ему ту же участь. Он пытается найти прибежище на военном корабле, но обнаруживает, что на нем нет пушек. Да и река обмелела. Он возвращается во дворец и созывает клириков, старших офицеров, высших должностных лиц, представителей профессиональных корпораций, литераторов и прочих именитых граждан, которые, не будучи коренными парагвайцами, прочно укоренились в Парагвае. Само собой разумеется, чернь, это «огромное животное», в совет не допускается. Конклав собирается не в Доме Правительства, а в епископате — примечательное обстоятельство, хотя его предпочитают не замечать. Епископ Педро Гарсия Панес-и-Льоренте, находившийся при дворе Жозефа Наполеона[95], только что прибыл в Асунсьон и явно был ошарашен сообщением о «бессмысленных слухах», которое в виде приветствия сделал ему губернатор. Прелат и сам привез из-за океана тревожные слухи. С другой стороны, лисы из буэнос-айресской первой Хунты послали в Асунсьон в качестве представителя нового правительства самого ненавистного человека в провинции, старика полковника Эспинолу-и-Пенью[96], утверждавшего, будто он уполномочен сместить губернатора. Прекрасный способ завоевать приверженцев: парагвайцам не очень-то улыбалась такая революция, которая свелась бы к замене Веласко Эспинолой! Это предвосхищало последующие события.
96
Эспинола-и-Пенья, Хосе — парагвайский полковник, во время Майской революции находившийся в Буэнос-Айресе и направленный временной правительственной хунтой в Асунсьон в качестве эмиссара. Дезинформировал буэнос-айресскую хунту относительно положения в Парагвае, что и послужило одной из причин военной экспедиции Бельграно.