Дело ясное, сказал я зеленым. На этого пса напала та же блажь, что на моего секретаря Патиньо: золотить металлы, амальгамировать зеркала, затуманивать их своим дыханием. Герой стушевался. Ладно, джентльмены, нелепо поддаваться мистификациям какого-то пса! Да еще бывшего пса последнего испанского губернатора! Султан зарычал, оскалив гнилые зубы. Выгнать отсюда взашей этого наглеца? Нет, пусть остается на своем месте, хотя ему здесь не место, а ты, невежда и невежа Султан, ступай на место и знай свое место, Робертсоны и Герой, воспользовавшись паузой, с насмешливой улыбкой осушили свои кружки.
Джентльмены, то, что рассказывает этот пес, старо как мир. Из древних книг, включая «Бытие», мы знаем, что первозданный человек был мужчиной-женщиной. Совершенно чистого рода не существует. Каждые сто лет и один день, или, лучше сказать, каждый день, длящийся сто лет, мужское и женское начала воплощаются в одном существе, порождающем различные существа, факты, вещи.
Хорхе Луис Борхес в своей «Истории вечности», цитируя Леопольда Лугонеса[134] («Иезуитская империя», 1904), отмечает, что в космогонии племен гуарани луне приписывался мужской пол, а солнцу женский. Там же он говорит: «В тех германских языках, где есть грамматическая категория рода, луна имеет мужской род, а солнце женский». В другом произведении Борхес сообщает нам: «Для Ницше луна — это кот (Kater), который ходит по звездному ковру, а также монах. Ограниченный ум, во всем ищущий симметрии, сразу задался бы вопросом: ну а солнце?