Большой письменный стол, скорее походивший на грузовой галион, был завален бумагами, документами и материалами судебных процессов. Там же были разбросаны несколько книг в пергаментных переплетах.
Диктатор снял с себя плащ и зажег свечу, при которой стало слегка светлее, хотя она годилась скорее для того, чтобы прикуривать от нее сигары, чем для освещения комнаты. На другом краю стола красовались чашка для мате и серебряная чернильница. На кирпичном полу не было ни ковра, ни даже циновок. Кресла были такие старомодные, что казались доисторической утварью, найденной при каких-нибудь раскопках. Они были обтянуты кожей старинной выделки с инкрустациями из какого-то неизвестного мне, почти фосфоресцирующего материала, на котором были выгравированы странные иероглифы, напоминающие наскальные надписи. Я хотел приподнять одно из этих кресел, но. несмотря на все мои усилия. не смог лаже сдвинуть его хотя бы на миллиметр. Тогда диктатор пришел мне на помощь и с любезной улыбкой легким мановением руки заставил подняться в воздух тяжеловесное седалище, а потом опустил его на то самое место, которое я мысленно предназначил ему.
На полу валялись письма и вскрытые конверты, но не в беспорядке, а в соответствии с каким-то предустановленным порядком, что придавало царившей здесь атмосфере что-то загадочное и зловещее.
В одном углу, на грубом трехногом столике, стояли глиняный кувшин с водой и кружка, в другом, поблескивая в полутьме, лежали седла и сбруя.
Пока мы разговаривали, негритенок принялся медленно, заученно размеренными движениями, как бы преисполненный сознания важности своей миссии, подбирать туфли, шлепанцы, башмаки, разбросанные по всей комнате, но тем не менее, как уже сказано, не нарушавшие строгого и неизменного порядка, раз навсегда установленного в этом скромном жилище, таком чистеньком и так идиллически выглядевшем среди куп деревьев, словно это было обиталище человека, всего более любящего красоту и покой.
Снаружи, возможно, из патио или корралей, находившихся позади дома, стал доноситься все возрастающий шум — странные звуки, похожие на визг голодных грызунов. Я насторожился; мне взбрело в голову, будто эти звуки, пронзительные и в то же время приглушенные, исходят из какой-то подземной пещеры, чтобы не сказать: из могилы.
Только тогда диктатор, который, беседуя со мной, все время прохаживался по комнате взад и вперед, остановился.
Он жестом подозвал другое тяжелое кресло и сел напротив меня. Заметив, что я удивлен все более громким визгом, он успокоил меня со своей характерной улыбкой: «Сейчас время ужина в моем питомнике крыс. Я велел негритенку заняться ими».
О, вы повели себя в этой гостеприимной стране, как истинный кабальеро. Вы заплатили чем могли за небескорыстное гостеприимство восьмидесятилетней девицы из Ибирая.
«Дом доньи Хуаны Эскивель был как нельзя более удачно расположен: куда ни глянешь, открывался прекрасный пейзаж. Поодаль виднелись великолепные леса, радовавшие глаз сочной зеленью всевозможных оттенков; здесь простиралась широкая равнина, там тянулись заросли кустарника; журчащие родники и ручьи орошали землю; белое здание было окружено апельсиновыми рощами, плантациями сахарного тростника и маисовыми полями. Донья Хуана Эскивель была одной из самых необыкновенных женщин, каких я знал. В Парагвае женщины, как правило, стареют к сорока годам. Однако донье Хуане было уже восемьдесят четыре, а она, конечно, морщинистая и седая, тем не менее сохраняла лукавый взгляд, смешливость, живость движений и ума, подтверждая поговорку о том, что нет правил без исключения.
Я жил в ее доме, как принц. Испанскому характеру, особенно и условиях южноамериканского изобилия, присуще столь великодушное понимание слова «гостеприимство», что я позволил себе, всячески выказывая со своей стороны учтивость и любезность, во многом уступать радушию доньи Хуаны. Во-первых, все в доме—слуги, лошади, припасы — было в моем распоряжении. Затем, если я восхищался чем-либо, принадлежавшим ей — любимым пони, богатой филигранью, отборными ньяндути[140] или упряжкой красивых мулов, — она принуждала меня принять это в подарок. Так, однажды утром раб принес мне в комнату золотую табакерку, которую я накануне похвалил, а стоило мне как-то раз полюбоваться бриллиантовым колечком, его положили мне на стол с такой запиской, что отказаться от него было невозможно. В доме не готовили ни одного блюда, не удостоверившись, что оно мне нравится, и, хотя я всеми возможными средствами пытался как-то отплатить донье Хуане за ее любезность и в то же время показать, что она меня стесняет, все мои усилия оказывались тщетными.
140
Ньяндути (на гуарани — белый паук) — тонкая ткань, изготовлявшаяся искусными парагвайскими мастерицами.