Революция не может ждать никакой поддержки от контрреволюционной армии. Нельзя мириться с. Этой армией гренадеров-живодеров, наемников-скотоводов, всегда навязывающих нации то, что отвечает только их интересам. Мы не можем ни потребовать от них, ни добиться унизительными уговорами, чтобы они встали на службу революции. Рано или поздно они погубят ее. Всякая настоящая революция создает свою собственную армию, потому что революцию и представляет вооруженный народ. Без шпор самые лучшие петухи в конце концов превращаются в каплунов. А, как известно, из самого боевого петуха можно сделать каплуна, но из каплуна петуха не сделаешь. Это было последнее, что я сказал, но не последнее, что я сделал...
Хунта продолжала показывать себя во всей красе. В доме родственников Йегроса каждый вечер гремел оркестр, устраивались роскошные празднества, пиры и кутежи[172]).
«Балаган продолжается, уже сопровождаемый ропотом народа», — пишет полковник Савала-и-Дельгадильо в своем «Дневнике знаменательных событий». (Цит. по Юлию Цезарю.)
Честные граждане — и горожане, и сельские жители — приезжают ко мне со своими жалобами. Раскиньте умом, говорю я им. Кто такой дон Фульхенсио Йегрос? Неграмотный гаучо. Чем лучше Педро Хуан Кавальеро? Ничем. А при всем том они облечены высшей властью и так же, как другие военные, пускают вам пыль в глаза пустой помпой, которая была бы только смешна, не будь она достойна презрения. Что же нам делать, сеньор, в сложившемся положении? Я скажу вам в подходящий момент, что нужно делать, чтобы покончить с этими бедами. Люди уезжали ободренные.
Вчера вечером, после заседания Хунты, нас посетили некоторые иностранцы. Джон Робертсон рассказал, что он получил письма от брата из Англии. По его сведениям, русский император Александр вступил в союз, направленный против Наполеона. Британская империя послала много кораблей с оружием и снаряжением своей союзнице Московской империи. В добрый час! — воскликнул Фульхенсио Йегрос с таким же энтузиазмом, с каким Архимед, выйдя голым из ванны, вскричал «Эврика!», когда открыл свой знаменитый закон. В добрый час! — повторил архиглупец председатель Хунты. Хорошо бы подул крепкий южный ветер и не утихал до тех пор, пока все эти корабли не поднимутся вверх по реке до порта Асунсьон! Ну разве может такой болван править республикой?
Баярд-Кавальеро приказывает арестовать алькальда за то, что он не распорядился покрыть его кресло в соборе красным ковром в День всех святых, а в другой раз в день двух святых, его заступников.
Военщина продолжает сорить деньгами. Шуметь. Буянить. Возбужденные разгулом насилия, опьяненные властью, которая кружит головы слабохарактерным людям, подонки в военной форме своей хвастливой расточительностью подрубают сук, на котором сидят, и делают шатким положение правительства. Я не желаю больше возиться с этими сеньорами, ни во что не ставящими благо родины. Я исчерпал все средства и собственное терпение, стараясь просветить их и вернуть наименее испорченных на истинный путь, подвигнув лучше служить нашему делу. Я всячески убеждал их; я пытался добиться, чтобы они прочли хотя бы одну- другую главу из «Духа законов». Прочтите это, уважаемый дон Педро Хуан. Я не охотник до чтения. Ну я вам сам прочту. Послушайте вот этот отрывок из Монтескье о федеративной республике: Если бы я должен был привести пример образцовой республики, я назвал бы Лигию. Я не знаю, где эта Лигия, отмахивается невежа-баярд. Не важно, где находится эта страна, дон Педро Хуан. Важен ее образ правления, основанный на союзе суверенных и равноправных городов или государств. Здесь, у нас, только один город, упрямится он. Да, говорю я ему, но существуют другие города, которые хотят нас покорить и поработить. Нет, сеньор, этого не будет, отвечает он. Лучше умереть, чем жить рабами. Хорошо, дон Педро Хуан, я рад слышать это от вас. Но суть дела в том, что, как говорит тот же Монтескье, жить свободными можно, только наведя порядок в республике. Может быть, еще лучший, чем в Лигии. Послушайте, доктор, вы человек ученый, вам и книги в руки. Занимайтесь сами всей этой хреновиной, а меня увольте. Если вы считаете нужным, напишите этому сеньору Монтескто. Мы можем дать ему местечко платного секретаря Хунты, чтобы он нам привел в порядок бумаги. Разговаривать с такими людьми значило метать бисер перед свиньями. Я снова хлопнул дверью и вернулся на чакру.
Он два раза выходил из Хунты, подтверждает Юлий Цезарь. Первый раз на период с начала августа 1811-го до первых чисел октября того же года, во второй раз на более длительное время — с декабря 1811-го по ноябрь 1812 года. (Прим. сост.)
172
курульными креслами в Древнем Риме назывались почетные кресла, украшенные слоновой костью, в которые имели право садиться некоторые должностные лица — консулы, преторы и др.