Не замедлили опять посыпаться письма с мольбами вернуться. Сам генерал Бельграно пишет мне из Буэнос-Айреса с искренностью, которой не хватает моим коллегам из Хунты, называя меня дорогим другом: Я не могу не сказать Вам, как меня огорчает, что Вы в столь трудных обстоятельствах, в каких мы находимся, думаете о частной жизни. Вернитесь к своей деятельности; жизнь лишается всякой ценности, если утрачивается свобода. Примите во внимание, что свобода под угрозой и, чтобы не погибнуть, нуждается во всякого рода жертвах.
Вот слово честного человека.
Не то чтобы я последовал совету Бельграно, но я прислушался к голосу совести — единственного повелителя, которого я признаю, и утром 16 ноября, почти через год после моего выхода из Хунты, в непогоду, бушевавшую с ночи, вернулся в Асунсьон.
К этому побудило меня то, что произошло накануне, когда я встал после сиесты. Уже проснувшись, я увидел такой сон: мой питомник крыс превратился в человеческий муравейник. Люди куда-то текли рекой, а впереди всех шел я. Мы приблизились к колонне из черного камня, в которую до подмышек был вмурован какой-то человек. На образ человека наплыл образ ружья, до половины ствола всаженного в апельсиновое дерево, под которым расстреливали приговоренных к смертной казни. Потом опять появилась фигура человека, до подмышек вмурованного в камень. Тоже черного и толщиной со ствол старой пальмы. У него было два огромных крыла и четыре руки. Две походили на человеческие, две другие — на лапы ягуара. На ветру развевались его косматые волосы, длинные, как лошадиный хвост. Мне пришло на память видение Иезекииля: четыре зверя или ангела с четырьмя лицами у каждого —лицом льва справа, лицом вола слева, а также лицами человека и орла — идут в ту сторону, куда обращены их лица. Однако человек, вмурованный в камень, не имел ничего общего с этими зверями или ангелами. Казалось, он взывал, чтобы его освободили. Сзади теснилась и вопила толпа.
Теперь я на своем вороном вплавь перебирался через бурные потоки, грудью встречая ветер и дождь. Я вошел в зал заседаний кабильдо, с ног до головы заляпанный грязью, промокший до нитки, ошеломив, как привидение, немногих советников и писарей, которые были здесь в этот час. Прежде чем снова занять место в Хунте, сказал я присутствующим, воззрившимся на меня с раскрытыми ртами, я пришел заявить кабильдо, что делаю это с единственной целью: чтобы правительство правило твердой рукой.
Легчайшими шажками, несмотря на свое круглое брюшко, перекрещенное золотыми цепочками, выступил вперед Серда, самый бессовестный интриган в Асунсьоне. Воспользовавшись моим отсутствием, он узурпировал пост советника-секретаря, который я занимал. Он протянул мне руку, но она повисла в воздухе. Я счастлив снова видеть вас здесь, сеньор первый алькальд, после столь долгой отлучки! Я посмотрел в упор на этого мошенника; мало того, что он попытался захватить мой пост, он еще старался подражать мне в одежде. Серда снял треуголку и расправил складки пурпурного плаща. Он счел своим долгом отпустить одну из своих обычных шуточек: сразу видно, сеньор первый алькальд, что воды наших рек не расступились перед вами, как море перед Моисеем. Ничего, отрезал я, зато они очень скоро сомкнутся за вами. Я провожу вас, доктор, в резиденцию Хунты, сказал он невозмутимо, приоткрывая плащ, из-под которого заблестели золотые пряжки на штанах и туфлях. Нет, Серда, я обойдусь без вас. А вы ступайте попрощаться со своими кумушками и собрать свои вещи, потому что вам придется убраться отсюда как можно скорее: нам не нужны здесь иностранцы, сующие нос в чужие дела и нечистые на руку *).
Из записок Юлия Цезаря: Серда никогда не исполнял обязанности секретаря Хунты. По-видимому, это был доверенный человек Фернандо де ла Моры (другого члена Хунты); а поскольку ни Мора, ни Йегрос, ни Кавальеро не проявляли большой склонности к государственным трудам, он (Серда) превратился в их фактотума. Это был живописный кордовец, славившийся тем, что у него полсвета кумовья. А такие люди в Парагвае пользуются большим почетом. Когда-нибудь надо будет показать влияние кумовства на развитие нашей политической жизни.
Он (Верховный) питал глубокую антипатию к своему коллеге де ла Море, так как считал его ответственным за некоторые шаги, предпринятые за время его (Верховного) отсутствия для присоединения Парагвая к Буэнос-Айресу, и в особенности за утерю документа, содержавшего дополнительную статью к договору от 12 октября[173], — обстоятельство. которым Триумвират (буэнос-айресский) воспользовался для того, чтобы незаконно повысить пошлину на парагвайский табак. В конце концов Мора был выведен из Хунты на основании обвинений, предъявленных ему Первым Алькальдом, в частности обвинения «в изъятии и утере указанного важнейшего документа в то время, когда я отсутствовал, в соучастии с неким Сердой, не являющимся ни гражданином, ни уроженцем нашей страны, старым и близким другом и доверенным лицом вышеназванного Моры. По распоряжению последнего Серда унес из Секретариата домой несколько объемистых дел, в одном из которых, по всей вероятности, находилась упомянутая дополнительная статья. Пьяница, по большей части являвшийся даже на заседания Хунты в состоянии полного опьянения, Мора замешан также в преступных происках доктора Чикланы, шпиона и осведомителя буэнос-айресского Триумвирата, поскольку держал его в курсе деятельности и решений нашего правительства». Мора и Серда были таким образом, что называется, брошены на растерзание диким зверям.
173
Договор от 12 октября 1811 г. между Парагваем и Буэнос-Айресом официально подтверждал признание Парагвая в существующих границах и предусматривал уступки экономического характера со стороны Буэнос-Айреса.